Мой ангел злой, моя любовь… - Марина Струк

Обе горячились от души уже после, в стенах флигеля, вернувшись из Гжатска, но обе знали, что настанет срок, и все равно они поедут в город, в эту лавку, чтобы отдать в заклад очередную вещицу из ларца.

Потому и как-то сжалась мадам Элиза, когда Анна произнесла, прогнав от себя Ивана Фомича:

— Надобно бы мадам Павлишиной писать. Не собирается ли та в город и когда.

Именно мадам Павлишина милостиво подвозила их до Гжатска, куда нечасто, но ездила — то в собор глянуть, не завершили ли ремонт, поправляя деяния французов, то по лавкам пройтись, а то и просто навестить знакомую, проживающую в городе. Иногда их сопровождал и Павел Родионович, от которого Анне с таким трудом удавалось ускользать на городских улочках. Ведь признаваться, что она бывает в лавке ростовщика, было неимоверно стыдно.

Мадам Палившина прислала в ответ записку, что собирается в уезд в субботу, и что будет рада разделить с ними часы пути до города, выражая надежду, что снег еще продержится, не будет рыхлым, затрудняя проезд. И снова Анна придвинула к себе бобик, писать список необходимых покупок в городе. Без многого не обойтись совсем — приближалась Страстная неделя, время подготовки к празднику святому, к первому за последние седмицы не скоромному столу.

Анна раньше любила это суету предпраздничную. К Пасхе начинали готовиться загодя — выбирали тщательно окорок и молочных поросят для столов. Ставили творог для изумительно нежных «пасх» со всевозможными специями, изюмом, цукатами и орехами. Но особенно суетились в пятницу, когда приносили из погреба пасхи, когда выпекали куличи, старательно отделяя господские от холопских, красили яйца сандалом, шелухой луковой, а то и просто завернув в шелковые лоскутки. Как же любила Анна еще с детства наблюдать за этим волшебством, что творила Татьяна в больших медных кастрюлях, кладя в них белые яйца, а вынимая разноцветные! А ныне ж… Ныне все было не так.

И в ту субботу все пошло не так. Небо явно не благоволило к путникам. День выдался довольно теплым, и снег стал рыхлым, а кое-где на дороге даже образовалась распутица. Карета ехала из-за того так медленно, что Анне начало казаться, никогда они не въедут в Гжатск. Вдобавок ко всему мадам Павлишину нещадно укачало — она уже с середины пути жаловалась на мигрень и дурноту, то и дело доставала из сумочки соли, распространяющие в узком пространстве кареты такой едкий запах, что Анна с трудом удерживалась, чтобы не выскочить вон.

Но с другой стороны в нездоровье мадам Павлишиной было и некое преимущество. В прошлый раз, когда они ездили в уезд, та говорила либо об Оленине всю дорогу и о том, какой ныне будет жизнь соседей Милорадово, когда хозяином стал он, либо о проезде через эти места князя Чаговского-Вольного, который обсуждали аж две седмицы после.

Несчастья преследовали Анну и в городе, в который прибыли намного позже, чем планировали. Она при первых же шагах по улицам промочила ноги — видно, прохудилась подошва сапожек. После изрядно запачкала подол платья, пока шли к лавке ростовщика, где пришлось забыть о впитываемых с детства манерах и правилах поведения и спорить с хозяином под удивленным взглядом мадам Элизы, отчаявшись получить за заклад столько, сколько планировала.

— Видано ли? — горячилась после Анна, когда они выбирали с мадам Элизой ниток для шитья в лавке галантерейщика. — Видано ли, чтобы столько давали за такую тонкую работу? Когда-то уплачено за нее было в Москве впятеро больше! Он просто грабит меня, этот….animal (Животное, скотина (руг. фр.)!

— Аннет! — протестующе шипела мадам, краснея при словах Анны, косясь по сторонам — не слышал ли кто. А сама Анна вдруг замерла на месте, глядя на кружево, спускающееся дивным полотном по искусственным локонам на демонстрационной голове на витрине галантерейщика. И не могла отчего-то не думать о ней позднее, когда со свертками в руках медленно бродили по торговым рядам, прицениваясь к необходимым в их маленьком хозяйстве вещам.

Наконец по списку все было куплено, а цены на то, что могло понадобиться в дальнейшем, узнаны. Можно было отправляться к Казанской церкви, одному из немногих зданий, оставшихся неповрежденным после ухода французов, где по договоренности ждала их карета мадам Павлишиной. Удивительно, но даже спустя почти три года после войны город все никак не мог подобно птице Фениксу воспрянуть из руин и пожарищ, в которые превратили его французы при отступлении, совсем медленно отстраивался заново. Как и ее жизнь, подумала Анна, аккуратно обходя по мосткам жижу, которая образовалась в низине улицы под полозьями карет и саней, под копытами лошадей.

Карета мадам Павлишиной уже была на месте, дверца распахнута настежь, а сама мадам Павлишина раздраженно обмахивалась концом шали, словно ей вдруг стало жарко в этот пасмурный весенний день. По ее лицу было заметно, как она недовольна, и эти поджатые раздраженно губы заставили Анну нахмуриться в ожидании чего-то худого. И это не заставило себя ждать.

— Увы, судя по всему, нам придется остаться в городе на эту ночь, — проговорила мадам Павлишина, пытаясь изо всех сил скрыть свое раздражение сложившимся обстоятельствам. — У одной из пары потерялась подкова. Насилу отыскали трезвого и готового работать кузнечных дел мастера. Слыхано ли? Я все понимаю, но это мужичье бражничество…! Подкова будет готова к утру. Ах, коли б Василий был глазастее, то заприметил бы, что хромает животина! — и кучер, гладивший морды лошадей, даже как-то сжался весь от этого раздраженного тона хозяйки, уже заранее чувствуя, как пройдется по его спине розга по возвращении в имение.

— Остаться в уезде на ночь? — Анна даже замерла от ужасающей перспективы. — Это невозможно!

— Но так и выходит, милочка моя, — мадам Павлишина взглянула на нее. — Мне по всему выгода у знакомцев на ночлег проситься, чем на станции лошадь брать. Да и потом возвращай ее, ту животину. И на руку надобно дать смотрителю, чтобы хотя бы клячу нашел… Я понимаю ваше положение, Анна Михайловна, но посудите сами, что я могу в такой пренеприятнейшей ситуации? Разумеется, я похлопочу перед знакомцами и о вашем удобстве на эту ночь.

Остаться в уезде? Сердце тревожно сжалось. Оставить Сашеньку одного столь надолго? Пантелеевна, конечно, приглядит, но она так стара уже. Да и Иван Фомич немолод. Глаша же, скорее всего, снова упорхнет из дома с сумерками, торопясь в людской флигель Милорадово к своему ухажеру — одному из домашних лакеев. Нет, решительно негоже ей оставаться в Гжатске на ночь! Да и потом — смущать людей своим присутствием, своим нежданным визитом?

— Я не могу остаться в уезде, — произнесла Анна, пытаясь определить в уме, сколько она может позволить себе отдать за наемный экипаж до Милорадово. — Прошу вас, пошлите человека на станцию узнать, не мог ли кто отвезти меня до усадьбы и за сколько. Быть может, Господь будет милостив, кто проездом минует…