Приключения сомнамбулы. Том 2 - Александр Товбин

Поднимался, а небо удалялось.

Справа громоздился новый силуэт – гора с множеством искусственных торчков, неровностей, в которых Соснин распознал могучие ржавые ракеты, танки, понуро опустившие в разные стороны свои пушки, и даже две чудом забравшиеся на гору сумбарины; у подножия грозной горы валялись винты вертолётов, тачанки, пулемёты «Максим», дальше – простиралось автомобильное кладбище.

Железный хаос обретал цвета под жидким небесным свечением, цвета были ярче, чем можно было бы ожидать от красящего излучения бледной и далёкой зари – киноварь, пятнистая ржавчина, угольные сгустки внутри смятых кабин, ташистские мазки ультрамарина с блёстками стёкол, лака, голых, без резины, колёс, на откосе канавы выделялась смятая, когда-то жёлтая, губки-бантиком, BMW… впрочем, ВМW была одна, всего одна, повсюду, если присмотреться, разъедались ржавчиной «Волги», «Жигули», «Запорожцы», скопище машинных останков оконтуривалось чернотой, сгущавшейся от соприкосновения с розовевшим небом; чернел и репейник – вровень с забором вымахал.

С кладбища повеяло углекислой гарью – трупным моторным духом. Словно все-все роскошные машины, только что рычавшие и дрожавшие, изошли опустошавшей энергией и теперь, обобранные, жалкие, предавались распаду в открытой тесной братской могиле, но нет, нет, – «Волги», «Жигули», «Запорожцы». Ветерок доносил скрежеты, дребезжания, скрипы умершего железа; звуки, достойные готической новеллы, – успел подумать, не зная как поскорее унести ноги.

…небом голубым есть город золотой, – в одной из мёртвых машин выжил радиоприёмник? Тихонько, тонко пел Гребенщиков.

Над небом или – под небом? Не расслышал… живой голос…слабеющий живой голос среди скрежета и вздохов металла.

Ветерок прошелестел обрывком мятой газеты, в ноздри вновь ударила застойная вонь, к вони, впрочем, примешались сладкие ароматы гнили – за автомобильным кладбищем потянулась свалка.

Отбросы, завалившие всё видимое пространство до горизонта, вытеснившие наслоениями грязных куч из поля зрения небо, ссыпались в канаву со стоками. Всё круче вздымался склон из ящиков и картонных коробок, какого-то тряпья, испорченных холодильников, обгорелых телевизоров всех моделей, чьи антенны торчали из мусорной горы усами отвратительных насекомых. Несколькими уступчатыми пирамидами высились устаревшие компьютеры, мониторы. Бугорок, что темнел за ними, с приближением превратился в павшую лошадь, над ней крикливо кружили чёрные птицы.

Соснин никак не мог прикинуть расстояние, на которое протянулась свалка, думал вот-вот минует вонючие кучи, кручи, – близится избавление, а шёл, бежал, опять, выбившись из сил, шёл, но конца свалки не было видно; ноги вязли – ну да, лоснясь, кишели жирные черви…

Побежал, увязая.

И пустые консервные банки, битое бутылочное стекло, пёстрые бумажные и целлофановые обёртки уже переваливались на другой берег канавы, тот, по которому шёл ли, бежал, подвижные отбросы прижимали его и буйно разросшийся репейник чуть ли не вплотную к забору, и любое свободное местечко между кустами на берегу канавы уже занимали книги – навалом ли, сложенные кое-как в высокие стопы; оплывшие стопы книг, полусгнивших, раскисших, слипшихся и заросших слизью. Гнил солидный твёрдый некогда коленкор, к коленкоровым коркам присасывались улитки. На одной из тёмносиних обложек удалось различить надпись «Ленин». Шагов через десять, неровной подгнившей стеной с потускневшим золотом букв встало брежневское «Возрождение».

Почему книг всё больше и больше? Почему не сдают в макулатуру? И когда их сюда подвозят? – выдыхался Соснин, – не слышно урчания моторов, где гигантские самосвалы-мусоровозы?

И ни одной живой души.

Ни одного живого существа – угнетающие шорохи, вздохи отходов, сухие шевеления, как омертвевшее эхо.

Не тут-то было! – на тропинку шмыгнула большущая, в рыжеватых подпалинах, крыса, за нею – ещё одна, а третья подняла на Соснина удивлённые кошачьи глаза.

Ужас охватывал в грязном копошащемся запустении; он бежал, бежал в узком кривом коридоре между отбросами и забором, бежал, оцарапываясь репейником, облипая колючками, бежал на розовевший небесный просвет, бежал всё быстрее, легче, будто бы подгоняла, кроме страха, ещё какая-то сила. Внезапно, однако, почувствовал, что сила эта оставляет его, прижался к забору – захотел отдышаться. Из-за забора колебания чувствительной дощатой мембраны доносили какие-то тяжкие ворочанья, глухие шорохи касаний, хруст объятий, сопение, вздохи любовной борьбы, истошно-истерические выбросы семени. Доски были старательно сплочены, но, продвигаясь вдоль забора, всё же отыскал щёлку и даже щёлку со скруглённой дырочкой в месте выбитого сучка: по ту сторону рассвет уже пролился свежим солнечным утром; проснулась краснокирпичная, со стрельчатыми башнями, вилла, в бассейне шумно плавал, отдуваясь, лысый толстяк, наверное, хозяин виллы, вода в бассейне бурлила, будто из дна неукротимо били ключи. Толстяк плавал в бассейне не один! Присмотревшись, Соснин увидел мелькавшие в волнах крупные зубастые рыбьи головы, возбуждённые пожиранием друг друга, толстяк же, подплывая, если изловчался, быстро, жадно пожирал голову-победительницу. После водной забавы-охоты, которая очевидно сразу заменяла и утреннюю зарядку, и завтрак, голый, с обвислой белой задницей, он вылез, держась за никелевый поручень, из бассейна на мраморный, с цветастыми шезлонгами, берег, вытер губы крахмально-твёрдой салфеткой, поданной ему на пластмассовом, словно из столовой самообслуживания, подносе пятнистым охранником, напялил большие роговые очки и потянулся к прессе – свежие газеты ждали на другом подносе. А Соснин тем временем пустился прочь – опять бежал, но – вниз, вниз, бежал, ввинчиваясь в какую-то воронку, и небо розовело всё ближе, ближе, он будто бы вот-вот готов был потрогать этот румяно-розовый, через мягкую желтизну перелитый в голубизну с колким, холодным сверканием звёзд, шершавый, как клетчатка холста, затёк.

Мельком вспомнилось на бегу, что уже перемещался в конусе засасывавшей воронки, вспомнилось и давнее, таинственно-зелёное свечение неба – пронзительное и плотное, как сейчас – розовое. И, конечно, не мог не вспомниться ему сумасшедший спуск с Ай-Петри; бежал, набирая скоростную инерцию, бежал всё быстрее куда-то вниз, к теплевшему небу, как тогда – к наливавшемуся синевой морю.

Бежал, пока не споткнулся.

Споткнулся о ступень. Как она очутилась здесь? Каменная, со щербинками, волнисто протёртая подошвами, выпиравшая из земли ступень.

Растерянно огляделся – ландшафт явно облагораживался; свалка уплотнилась, словно перегнила, сточная канава, которая снова сблизилась с забором, была взята в бетонную трубу. Оглядевшись, увидел ещё ступень, ещё – там и сям проступали фрагменты широченной, идущей по пологой спирали циклопической лестницы. Ба-а! – ступени в трещинах, со смещениями, разновысокие, как ступени неведомого доисторического памятника, какой-нибудь соперницы Вавилонской башни, но башня-то, возможно, невиданная досель башня-соперница, возможно и такая, какой она привиделась Брейгелю, уходила куда-то вниз, словно она, перевёрнутая вверх дном, как бур, бурила когда-то землю, пробурив, развалилась. Ступени расходились веером, во все стороны, обрамляя чёрный провал, как если б вход в преисподнюю был отовсюду. И этот искривлённый провал странно разворачивался на плоскости, в него, скользяще извиваясь меж отблескивавших ступеней, вёл забор; там же, в манящей глубине, розовело небо.

Чуть ли не прижимаясь к забору, обходя подпорки, ступил в черноту, которая показалась ему бездонной.

Однако глаза быстро привыкли к темноте, он всё видел.

Сверху, к серым доскам забора был приделан чуть наклонный, тоже дощатый, козырёк, снизу его поддерживали подкосы-кронштейны. Вдоль забора тянулись мостки; шёл по ним, пружинистым, почему-то мокрым, скользким, хотя дождя не было. Доски пружинили, как сходни. Забывал наклоняться, больно ударялся головой о кронштейны, хорошо хоть не сбивал, а то бы ветхий, провисавший козырёк обвалился; с козырька, сверкая, срывались капли – дождь, наверное, недавно кончился.

Зацветал там и сям репейник.

Отдышавшись, Соснин успокаивался.

Заря разгоралась близко совсем, отсветы пламени лизали небо и покой, непостижимый покой, после всех треволнений покорял Соснина, как если бы он сделал уже своё земное дело, так и не подступившись к нему.

Внезапно пересохло во рту, замедлил шаги.

Впереди – тоже под козырьком забора, в тени – темнела фигурка в пальто; голова, втянутая в плечи, поднятый воротник.

Стоял не шелохнувшись, задерживая дыхание.

И фигурка не двигалась, хотя, почудилось, голова, втянутая в плечи, слегка повернулась, к нему повернулась.