Приключения сомнамбулы. Том 2 - Александр Товбин

Прошли двое серолицых крепышей в фесках, за ними, дружелюбно поругиваясь, пошатываясь, – подвыпившие Олеша с Катаевым в коротких, не укрывавших старческих венозно-волосатых ног пляжных халатах; Олеша, поотстав и посмотрев в глаза Соснину, громко пожаловался. – У Вальки уже написан Вертер, а у меня ни травы забвения, ни святого колодца, хотя пишу по строчке в день, – ни дня без строчки.

Пш-ш-ш… – фотовспышка?!

Щуплый, рыжеватый, с крупными веснушками на большущих залысинах фотограф целил в советских классиков допотопной «лейкой».

Пока Олеша жаловался на творческую судьбу, приблизился коротконогий, круглоголовый человечек в куцей, обтягивавшей круглый живот зеленоватой блузе и грязных ботинках; тащил ослепительный змеевик, как приклеенная, сзади понуро плелась собака, гладкошёрстная… та самая, которая впрыгнула с лаем в раму картины? Соснин узнал в грузном человечке того несчастного, бездыханного, с кончиком языка меж посинелыми губами, что лежал поутру в метро, у выхода на платформу.

Посмотрел ему вслед.

И человечек обернулся, постоял, сплюнул.

– Это завхоз Национального Пантеона, – сказал Художник, поймавший изумление Соснина.

– Когда он сюда…

– Слово «когда» здесь не имеет смысла! Время, – поднял прожигающие глаза, – свойственно жизни, но задаваемые временем ритм, аритмия, самоя стрела времени лишь помогают пройти путь от рождения к смерти, подготовиться к ней.

– Подготовиться?

– Внутренне подготовиться. Жизнь, долгая ли, короткая, всего-то экспозиция, подводящая к главному. Жизнь ведь неосознанно одержима прихотливым выбором формы и антуража смерти, всякая смерть индивидуальна, пугающе индивидуальна. Для стимуляций такого выбора в жизнь засылаются образы инобытия! Узнаёшь? – показал на круживший в руинах велосипед: сорванец, сидевший на багажнике и крутивший педали, закрывал руками глаза приятелю, который управлялся с рулём.

– Зачем-зачем засылаются?

– Чтобы чуткий, способный видеть – увидел!

– Время исподволь использует образы инобытия, чтобы открывать глаза?

– Без времени в жизни не существовало бы понятие будущего. Ты издавна мечтал проникнуть взглядом и мыслями «по ту сторону», мучился, желал понять свойства заповедного неведомого пространства, а очутился в неведомом тебе времени… – по ту сторону реальности, нашей, пока мы живы, реальности, лежит отчуждённое от нас будущее, в нём нам уже не найдётся места. В дверь будущего стучится воображение, пытается приоткрыть, но окончательно её открывает смерть.

– Путаница… словно произошла подмена – я мечтал проникнуть «по ту сторону» искусства, а получается…

– Твоему проникающему усилию всё труднее разделять искусство и жизнь.

– А как же…

– На бога не надейся, – прервал, – религиозный экстаз сулит проникновение в некий божественный универсум, тогда как для искусства понятие «по ту сторону» – сугубо индивидуальное, «по ту сторону» в порыве одинокой дерзости способно заглянуть лишь твоё художественное воображение…

– По ту сторону, – тоже прервал, – не пространство, но время? Другое время?

Художник не отвечал.

– Зачем – будущее? Зачем будущее со всеми своими соблазнами и волнующими обманами, если, конечно, отвлекаться от обыденных планов на сравнительно близкое, достижимое будущее? Зачем нам – недостижимое? Это – магнит-заманка?

– О да, в будущем, воспринимаемом-воображаемом как светлая ли, мрачная вероятность, для живущих скрыт притягательно-болезненный адаптационный заряд, гремучая смесь трагикомического, грустного и смешного, будущее – мир после нас, мир без нас. Будущее и есть для нас, пока живы мы, инобытие, запретный мир, вдруг, лишь на миг, растянутый отважным воображением, впускающий в свои тревожные покои избранных! Но не забывай о принципиальном отличии. Повторюсь, здесь образы инобытия замещены знаками – потускнелыми, не задевающими, если угодно – пустыми, как бессчётные маски подлинности; такова омертвевшая мимикрия мира. А там, в зазаборной жизни, эти образы, несут в себе энергию времени, на себе – одежды искусства.

– Простенько и сердито!

– Ну да, время прикидывается абстракцией, хотя именно время начинено конкретными образами инобытия, как бомба порохом.

– Когда случаются взрывы?

– На сломах эпох, когда… когда ослепшие зеркала прозревают, – Художник поперхнулся сухим смешком, вновь взор его прожог Соснина, – не забыл? Посредником между жизнью и смертью служит искусство. В писателе ли, живописце, зодчем, если верить признаниям великих, убывает по мере творческого горения человеческое. И как не верить? – творчество есть репетиция ухода души из тела. Куда? В скорбные хроники, которые шифруются комбинациями букв и пробелов, колонн и фронтонов, прозрачно-нежных мазочков и струпьев краски. Теперь-то я понимаю, что и все-все, кого я рисовал, писал, все, кем населял картины, – герои моего инобытия, я их, пусть и вовлечённых в якобы динамичные светоносные композиции, снаряжал в вечный последний путь, наделял прижизненной статикой, угадывая их будущую беспросветную статику здесь. Эффект застылости? Пожалуй, что-то среднее между скульптуроподобной живописью Микеланджело и динамичным кадром, остановленным, вырезанным из киноленты. Жизнь пронизывают ритмы, порывы, но как же статично всё, что здесь изображает движение, ты бы знал! В определённом смысле, искусство в целом – это сложная метафора совершенной посмертной неподвижности, ибо само искусство меняется, застыв на месте: о каком прогрессе искусства можно говорить со времён Ван-Эйка или Моцарта? Изменения в искусстве лишь терпеливо метят разные ракурсы и оттенки всеобщего постоянства, значение, весомость самих изменений – точнее, добавлений к накоплениям минувших эпох – зависит от прихотей неблагодарной памяти; поражённые чем-то новым, например, дробным светом импрессионистов, мы забываем старое, свет у Вермеера хотя бы. Что до меня, – хитро глянул, повторил то, что Соснин уже слышал от него, когда рассматривал «Срывание одежд», – с недавних пор я, видимо, больше ценю утраты, чем приобретения.

Ещё несколько шагов, ещё несколько слов о том же.

– Есть избитое выражение – творческая лаборатория, так вот, будущее, то бишь, инобытие, – творческая лаборатория бытия, но заглядывает в неё, чудесно опередив смерть, – искусство. Так? До этого раньше ли, позже догадывается всякий сколько-нибудь чуткий к нему. Ты по-моему давно догадался. Иначе зачем бы так пристально всматривался в картину?! Я следил за тобой – ты весь вечер был не в себе.

– Художник, что, инкубатор образов смерти, которые его же сжирают?

Вздохнул, кивнул. – Слово ли, кисть, резец, кинокамера обирают инобытие, перемещая пугающие образы в жизнь… искусство одержимо подспудной работой смерти, пишет её, невидимую работу, снимает.

Топтались на месте.

– И к чему та работа сводится?

– Забыл? К превращению всего живого в знаки.

– Призвать бы на помощь образ… Будущее, как дантово пространство смерти?

– Красиво! Но не точно, здесь нет пространства. И, напомню, – нет времени. А слово «здесь», прошу прощения, действительно режет слух.

– Итак, я попал в будущее, где время остановилось?

Художник молчал… потом сказал тихо. – Ты ходишь по кругу, возвращаешься раз за разом к больным для тебя вопросам, но я не смогу убедительно на них ответить. Пойми, твоё сознание порабощено земным опытом.

– А прошлое… Шанский сравнивал прошлое со сном, золотым и свинцовым одновременно.

– Выглянем из поэтического тумана? Прошлое насыщает сознание сугубо индивидуальными образами, его вспышки – длящаяся иллюзия, заселённая друзьями и врагами, оснащённая трогательными деталями, чёрточками, словечками. В жизни образы прошлого и будущего смыкаются, замыкаются, порождая новые образы, здесь же прошлое обращено в вечное настоящее, ибо здесь и будущее отсутствует, за отсутствием времени, это – застойное прошлое, концентрированный абсолют памяти.

Топтались на месте.

– Жизнь и смерть, время и искусство… – ускользающие смыслы, ускользающие зависимости.

Художник молчал.

– Искусство, самое совершенное, паразитирует на несовершенствах жизни?

– На исходном и неотвратимом несовершенстве, – мягко поправил, – все прочие жизненные несовершенства – суть производные от него.

Топтались на том же месте.

– Столько гениев умещаются в одном дворе, в тесном пространстве?

– Здесь нет пространства! – нахмурился.

Брандмауэрные стены вдали блекло подкрашивало заходящее солнце.

– Но как же… там, вдали, розовеет гряда брандмауэров, на переднем плане дворовый флигель и арка, справа – провал в стене, всё имеет высоту, ширину, глубину.