Приключения сомнамбулы. Том 2 - Александр Товбин

– О, я вас узнала, я вас до кризиса на «Поп-механике», потом в «Самсон»-«Самсунге» встречала, и всё вы с тяжёлой сумкой.

Соснин повторно кивнул, – и я вас узнал, вы – Алиса.

– Нет, я Света, – засмеялась.

– Извините, «Довлатовские чтения» провели?

– Из-за кризиса отложили, меняют концепцию, чтобы выгоднее… пока грандиозная «Вампука» готовится, кастинг проведён, обязательно приходите. Вам понравилась «Поп-механика»?

– Какая-такая «Вампука»? Что-то вроде чудодейственной «Вуки-Вуки»? И подумал, – что за кастинг?

– Нет, нет, – смеялась Света, – «Вука-Вука» в аптеке, «Вампука» – это представление, «Суп с котом». Афиши расклеены повсюду, не видели?

– А «Роман как тайна» Бухтина-Гаковского уже продаётся?

Загрохотали, сотрясая мироздание, отбойные молотки – оранжевая и жёлтая каски высверливали гнёзда в бетонных блоках для металлических…

Света, беспомощно шевеля чуть подмазанными, подведёнными коричневым контуром, губами, тронула длинными пальчиками уши, мол, оглохнуть можно, и протянула Соснину маленькую рекламку, и помахала узкой ручкой с часиками на сплетённом из серебряных нитей браслетике.

Раздосадованный, Соснин смотрел, как она удалялась своей стремительной и лёгкой походкой, как прямо держала спину с худыми подвижными лопатками, обтянутыми чёрной маечкой на бретельках, как покачивалась на цепочке свисавшая с голого плеча расшитая бисером, с опаловой бусиной у замковой застёжки, сумочка; затем Соснин повертел изящную белую карточку из отглянцованного картона, на ней, в обрамлении виньеток, было выгравировано: проект дискуссионного клуба «Устои», памяти великих петербуржцев – серия ГОРОДА МИРА. И совсем-совсем меленько: приурочено к «Довлатовским чтениям».

Досада, раздражение – мягко сказано!

Ходить и… стоять на месте? Всё время обнаруживал, что зримые результаты его блужданий одни и те же – вот засиявший заново, самодовольный «Сон»-«Сони», – за дымчато-зеркальным стеклом пружинисто прохаживался вдоль бесконечного трёхэтажного ряда телевизоров знакомый продавец в холодно поблескивавшем костюме, напротив – аквапарк, волны катали гальку; и кондитерская «Ontrome» с Марианной у музыкальной двери, и уменьшенная, в треть натуры, арка Новой Голландии. Кстати, отбойные молотки смолкли, красная, жёлтая и две оранжевых каски взялись монтировать перед аркой металлические конструкции для пышного, с эмблемой – голландка в раздвоенном крахмальном чепце с молочником – неонового послания: «Триста сортов сыра к…», осталось подвезти одно слово.

Соснину и оборачиваться не надо было – за спиной готовился к открытию переоборудованный «Камелот», в умытом стекле вспыхивали розовым по синему накладные готические литеры: «Попытка – не пытка», чуть ниже расплывались «Лобстеры в свинине». Рядышком, за грязным пока стеклом, темнели силуэты брутальных малярш на козлах, с разноцветными мотками проводки бродили электрики в анфиладе, освобождённой книжным магазином. Достраивалось ещё одно злачное заведеньице с игривым названьицем, одновременно подмигивавшим и славянофилам, и западникам: «Шаровня end Жаровня zusammen». А там, за углом проспекта Художников, – шестиэтажный обломок башни.

Сколько можно…

Слепяще блестели постеры с обольстительными глазами, губами; по-соседству с ними – ещё один постер, тематический. Соснин опьянялся маркетинговой поэмой, набранной мелким шрифтом внизу, под стройной ножкой бокала: «если подниматься от Бордо вверх по течению Гаронны, то неподалёку от замков… отличительная черта лучшего «Сотерна» – лёгкая цитрусовая нотка, которая освежает общую гамму медовых и сахарно-фруктовых тонов, такой «Сотерн» пьют даже без голубого сыра как медитативное вино…»

И почему-то потянуло вернуться к книжному развалу, содрать прозрачную плёнку, хотя бы подержать в руках эти книги! Что за мистическая тяга…

Но – стоп!

На заборе не было синей, с отбитой эмалью, продолговатой таблички «Проспект Художников». Как? То ли это место? Другое? Только что раздражённый топтанием на одном и том же месте, испугался желанной, но оказавшейся столь неожиданой новизны. В конце концов, табличка могла упасть… её могли найти, унести… растерянно оглянулся, всё как-будто бы на своих местах! Лучи вечернего солнца подпалили витрины «Сон»-«Сони», мерно вспыхивали и гасли готические литеры над «Камелотом». Поодаль – реклама «Яр-Аэро», беспересадочные рейсы в Эйлат. Где, однако, угол забора?! – исчез вместе с табличкой? А за углом? – удивлённый собственной прытью, в два прыжка очутился там, где должен был бы находиться заваленный мусором и бетонными обломками островок горбатого асфальта перед железной дверью в шестиэтажный… ба-а-а, где шашлычная с дубовыми чурбаками?

Бурьян, забор, а-а-а…

Успокаивался, увидев столы с книгами; подошёл. Странно, не мог ошибиться – столы были перпендикулярны забору, только что они тянулись вдоль него, заискивающе следуя за всеми изгибами, и вот, упёрлись.

Отблескивала ненавистная плёнка, заплывала кляксами горячего солнца.

Как табу.

Победить оцепенение, сорвать плёнку? – продавщица в пуховом берете не спускала с Соснина выпуклых, словно у стрекозы, глаз-зеркалок – как выбраться из паутины ограничений, которые, казалось, только его одного и опутывали?

На столах повышенного спроса – «Семь оргазмов», «Ночь виагры», «Секс в самолёте», а впритык к витринке со «101 мелочью для…» – «Антология подлостей.(союз советских писателей за пятьдесят лет: 1935–1985)», ага, 1985 год минул, спасибо, хоть что-то ясно, впрочем, это-то было ясно и по косвенным признакам. Далее – снова, но в других обложках, Аксёнов, Битов. Вот бы полистать «Ква-ква-ква», «Империю оглашённых в четырёх измерениях». Глаза разбегались… какая богатая литературная жизнь, Соломон Волков – Бродскому: «Берём нотой выше», Константин Кузьминский в оперативной серии концерна «Друзья», в пику обоим – «Симфония из фальшивых нот», и снова альманахи – «Признания внутренних цензоров», «Изжитое. Пережитое. Нажитое». Снова Мирон Галесник, изданный в «Литературных памятниках», с комплиментарной аннотацией на сложенном домиком листке плотной бумаги: «Мирон Галесник – одна из ярких и загадочных, несправедливо забытых фигур блестящей эпохи, которую принято называть Серебряным…»

Ещё один памятник началу века.

«… книга писалась долго, фактически, в подполье, во время войны автор и рукопись едва не погибли. Одиноко умиравшего от голода и холода Мирона Галесника вместе с коробкой его бумаг блокадной зимой вывез на детских саночках из заброшенного полуразрушенного дома в Свечном переулке один из друзей юности Галесника, Евсей Захарович Зметный, сам обессилевший, обмороженный…».

Не тот ли саночный рейд давным-давно, за чаепитием у Юлии Павловны, обсуждали три Лидии?

«Лидия Захаровна Зметная, сестра Евсея Захаровича, составитель и редактор мемуаров Галесника, рассказывает: в последний раз я видела Мирона Изральевича, сбитого трамваем, в Куйбышевской – ныне вновь Мариинской – больнице…».

До чего же измельчёнными порциями доставалось Соснину новое знание, – дисперсные содержания?

«…знаешь, Лида? В этой же палате умирал Мишенька, я виделся с ним здесь перед его смертью, как сейчас ты со мной…»

Мишенька? Ну да, Кузмин; побрёл вдоль бесконечных столов книжного ряда.

Но почему столы переставили поперёк забора?

«Деконструкция психодрамы», ого, до чего же толстая.

И – не мог в это поверить, но это было так, так – не забор подчинялся складкам местности, нет, забор сам их лепил, изгибал, чтобы затем углубляться в извилистые расщелины, и вдруг почему-то менял направление, полз поперёк лощины.

«Сотерн», сладкое золото Бордо. Постер сиял.

Нет, хватит, хватит, решительно обернулся. Вот так номер, их же не было, когда он прохаживался вдоль книжных столов! Рядышком, касаясь, лежали две любовно изданных монографии – о Бочарникове, с уменьшенной до размера крупной марки литографией по центру обложки, да-да, теми самыми красными кирпичными стенами у посеребрённой реки, под грузными облаками. В верхнем углу обложки, как эпиграф: «…он мог многократно возвращаться к одной и той же точке зрения, к тому же мотиву, менялся лишь свет и, казалось, состав воздуха». А вторая монография – и вовсе не верилось глазам! – посвящалась Художнику, на чёрной суперобложке был неизвестный Соснину карандашный рисунок обнажённого мужчины с мышцами классического натурщика, полуоткрытым брюзгливым ртом, волосами, взбитыми ветром; мужчина вскинул в загадочном жесте одну руку, вытянул вперёд другую, с растопыренными пальцами… звал, останавливал, урезонивал?