Записки, или Исторические воспоминания о Наполеоне - Лора Жюно

Первого декабря Сенат представил императору народное постановление (потому что можно назвать его так), где были означены голоса всей нации: шестьдесят тысяч реестров, открытых так же, как при голосовании о пожизненном консульстве. Примечательно, что против империи проголосовало только две тысячи пятьсот семьдесят девять человек, а три миллиона пятьсот семьдесят пять тысяч голосов выступили «за», между тем как по вопросу о пожизненном консульстве было около девяти тысяч голосов «против». В этот самый день я завтракала у императрицы и могу удостоверить, что несправедливы разговоры о том, будто она была озабочена предчувствиями несчастья, своего собственного или мужа. Она была очень взволнована, да и я понимаю это чувство; но счастье сверкало в ее глазах и в каждом движении. Она рассказывала мне обо всем подряд. О том, что император говорил ей в то самое утро, когда примерял корону, которую должен был возложить на нее на другой день перед лицом всей Франции. А потом глаза ее наполнились слезами, когда она говорила, как ее опечалил отказ Наполеона возвратить Люсьена.

— Я хотела тронуть его этим великим днем; но Бонапарт (она еще долго называла его так) отвечал язвительно, и я вынуждена была умолкнуть. Я хотела доказать Люсьену, что умею платить добром за зло. Если у вас будет случай, известите его об этом.

Я изумилась неумолимой строгости императора в отношении брата, которому он был обязан особенно многим. Брак Люсьена с госпожой Жуберту нисколько не противоречил чести, а это была единственная причина, по которой не хотели его простить. Я думаю, однако, что скорее серьезные республиканские идеи Люсьена мешали возвратить его.

Еще одно обстоятельство присоединилось ко всем другим и увеличило досаду императора: это поступок госпожи Летиции Бонапарт. Она горячо вступилась за своего изгнанного сына и после жестокого раздора с Наполеоном уехала из Парижа к своему несчастному изгнаннику — помогать ему и утешать его.

Я уже говорила, что покажу характер госпожи Летиции в его развитии и приведу примеры. Материнское сердце ее вдвойне скорбело в эти дни, когда во Франции гремели песни и торжества: младший сын ее, Жером, тоже перестал принадлежать к тому семейному союзу, которым Наполеон окружил себя и хотел составить из него свою будущую силу. Жером женился в Америке на девице Паттерсон. Он был еще очень молод, можно сказать, дитя; но брак его был законным, потому что на него согласились мать и старший брат. Первый консул, однако, пришел в неистовство, разозлившись на молодого мичмана, и утверждал, что поскольку он глава правительства, то и глава своего семейства. Жером оставил Америку и возвращался в Европу. Мать узнала об этом и известила императора, но он ответил тем, что велел запереть для Жерома все гавани не только во Франции, но и в Голландии, Бельгии и на всех берегах, где мы имели власть. Не прибавляю никакого размышления об этой строгости. События могут оправдать ее или осудить, а они явятся в своем месте.

Таким образом, госпожа Летиция находилась в Риме во время коронации и не получила никакого титула, никакого отличия. После ее поместили в картине Давида «Коронация». Не знаю, с чего пришла эта мысль императору в голову. Не думаю, чтобы сама императрица-мать желала этого. Она иногда отличалась странностью поведения при новом дворе, но душа у нее была сильная и возвышенная, и, конечно, ей не пришла бы в голову суетная фантазия просить изобразить себя там, где она не была; она исполняла в то время благороднейшую, сладчайшую из обязанностей женщины — обязанность матери-утешительницы.

Второго декабря еще до света бодрость царила во всех парижских домах; во многих даже не ложились спать. Некоторые женщины имели храбрость причесаться в два часа утра и смирно просидеть до той минуты, когда следовало надевать платье. Признаюсь, я предпочла быть причесанной моею горничной, хоть и не так хорошо, как профессиональным парикмахером, но хотела поспать два лишних часа. Впрочем, и у нас оставалось немного времени, потому что надобно было приехать до отъезда кортежа из Тюильри; а отъезд назначили на девять часов. Он отправился несколько позже, но явиться все должны были в указанный срок.

В это время я находилась с герцогиней Рагузской в таких же дружеских отношениях, как Жюно с ее мужем Мармоном. Позже она рассорилась со мною, не знаю за что, но тогда я любила ее, как любят сестру, и мы были в самом тесном союзе[150]. Мы условились ехать в собор Богоматери вместе и в самом деле отправились в половине восьмого утра. Жюно должен был нести одну из регалий Карла Великого (шар или руку правосудия, не помню, что именно), потому что двадцать четыре великих офицера Империи представляли собой пэров Карла Великого.

Мое место было в отделении между хорами, оставленном для жен великих офицеров, но, не желая оставить госпожу Мармон, я поднялась с нею в отделение между главным алтарем и верхним этажом. Тут была ужасная теснота, и все назначенные и оставленные места уже захватила толпа. Нас сжали, и я, видя госпожу Мармон с одною из ее знакомых, отошла в отделение великих офицеров, где могла по крайней мере дышать и где наблюдала церемонию с таким удобством, как будто она происходила в моей комнате.

Чья душа (потому что я обращаюсь именно к душе), чья душа может забыть этот день? Я видела собор Парижской Богоматери во время празднеств торжественных и великолепных, но никогда он даже отдаленно не напоминал мне зрелища, виденного во время коронования Наполеона. Эти угловатые готические своды со светлыми окнами, это божественное пение, призывавшее благословение Всевышнего на предстоящую церемонию в ожидании наместника апостолов, трон которого был поставлен подле алтаря; эти древние, с великолепной драпировкой стены, и подле них все сословия государства, депутаты всех городов. Словом, вся Франция, которая в лице всех своих представителей воссылала обеты к небу, дабы благословило оно избранного ею. Тысячи колышущихся перьев на шляпах сенаторов, государственных советников и трибунов; богатый и вместе простой наряд высших судей; сверкающие золотом мундиры; и, наконец, духовенство во всем своем великолепии, а на переходах к верхнему этажу трапезной и на хоры — молодые женщины, прекрасные, блистающие драгоценными камнями и одетые с тем вкусом, которым обладают только француженки, — все это составляло картину, восхитительную для глаз и красноречивую для воображения.

Папа приехал первым. Когда он вошел в базилику, духовенство возгласило Tu es Petrus[151]. Эта песнь, торжественная и религиозная, глубоко впечатлила присутствующих. Я уже описывала