Записки, или Исторические воспоминания о Наполеоне - Лора Жюно

но и так он, право, не хуже других людей. Когда он недавно провозглашал Империю под звук трубы, точно ярмарочный зазывала, он был совершенно уверен, что действует благородно, потому что повиновался власти.

Я не поняла этих слов и заставила объяснить их. Тут-то я узнала, что 2 флореаля, в девять часов утра, канцлер Сената исполнял должность герольда. Он отправился из Люксембургского дворца по Парижу, сопровождаемый блистательною свитою, и объявлял о назначении Наполеона императором. За ним ехали парижский генерал-губернатор, генерал-инспектор жандармов, префект департамента Сены, префект полиции, президент Законодательного корпуса, президент Трибуната, мэры двенадцати округов, дивизионные и бригадные генералы, а также старшие офицеры, бывшие тогда в Париже. Этот многочисленный кортеж проехал по бульварам, по главным парижским улицам и площадям и объявлял под звук труб и цимбал о вступлении Наполеона на престол. Говоря откровенно, я не могу осуждать этот поступок, но, не знаю почему, рассердилась, услышав, что это происходило таким образом.

Я уже сказала, что не могла оставить Парижа, не чувствуя глубокой тоски. Я была молода; Париж являлся тогда местом волшебным; у меня оставались там друзья, брат, младшая дочь, которую покидала я, потому что она, сущий младенец, не могла бы перенести продолжительного пути. Все это раздирало мне душу. Кроме того, госпожа Ланн описывала мне Лиссабон с не слишком привлекательной стороны. Казалось, что общество там или слишком ничтожно, или находится под влиянием Англии. В лице господина Лимы, посла принца-регента, мы уже наблюдали в Париже образчик португальского дворянства (которое, к счастью, оказалось лучше него): он не мог дать мне надежды на веселье в прекрасной Лузитании.

Наконец решили ехать. Император уговорил Жюно, откровенно высказав ему все, что требовал от него. Он поручил ему не только миссию в Лиссабон, но и тайное щекотливое дело при мадридском дворе, где уже был послом генерал Бернонвиль. Дела принимали тогда серьезный оборот, и все внимание императора обращалось к южным его союзникам. Португалия продолжала держать нейтралитет, но она была так коварна, что глубокая внимательность казалась тут необходима; жалкое управление Испании также требовало непременного наблюдения. Англия волновала и угрожала. Испания объявила ей войну в декабре того же года, но останется ли правительство прямодушным все то время, пока требуют этого наши интересы? Вот вопрос, который надобно было выяснить.

Важная и величественная церемония состоялась в конце декабря — открытие Законодательного корпуса. Император выступил в этом случае так же, как часто в годы славы, начинавшие тогда для него бессмертную эру. Речь его отличалась простотой и благородством. Он просил у французского народа справедливости по отношению к лицемерию Англии и обвинял ее в желании нарушить европейский мир.

Со времени падения Наполеона часто вспоминают слова его, стараясь извлечь из них обвинения против него самого. Перетолковывают речи его, объясняя их по-своему, а потом восклицают: «Посмотрите, что он сделал! Послушайте, что он говорил!»

Но что если сила обстоятельств, соединившихся для гибели Франции, вынуждала его действовать так, как он действовал? Кто может упрекать его за это? Этот вопрос надо исследовать и обсудить, но без тех пагубных предубеждений, которые держат историю в плену и мешают ей идти твердыми и верными шагами. Я приведу здесь выражения императора, как слышала их и как они были сказаны. Я уверена, что он точно хотел действовать так, как говорил; он хотел уже тогда обустроить Германию, как сделал это после, и намерения его в этом находили одобрение у князей Рейнского союза. Они выпрашивали у него корону или несколько сотен подданных, несколько десятин владения; они всячески старались вступить в союз с императором, хотя бы в десятом колене; в особенности же стремились к независимости и не хотели называть австрийского императора германским. «Я не хочу увеличивать число владений Империи, — сказал Наполеон Законодательному корпусу, — но хочу удержать их нераздельность. Во мне нет честолюбивого желания получить в Европе еще больше власти; но я не хочу уступать ту власть, которую уже приобрел».

Надобно вспомнить еще об одном событии, которому не противилась в то время гордость Наполеона. В январе 1805 года император писал английскому королю: «Я нисколько не нахожу унизительным сделать первый шаг. Кажется, я доказал всем, что не боюсь никакой войны. Но мир есть теперь желание моего сердца. Умоляю Ваше Величество не отказывать себе в счастии дать его нам. Не оставляйте этого удовольствия своим детям…»

События подтвердили эти слова в том же году. Но вот перед вами письмо, так странно истолкованное в книгах, равно несправедливых и ругательных! Вот как представили поступок, самый благородный и самый свободный от мелочной славы и суетности, которых Наполеон не знал никогда! Говорили, что этим письмом он хотел не только ввести в заблуждение французов, но и договориться, как с равным себе, с коронованным главою другой державы. Так ли уж необходимо это было Наполеону в самую блестящую минуту славы, когда он являлся обожаемым и законно признанным государем одного из величайших народов в Европе? Требовалось ли удовлетворить суетное, пустое тщеславие, ведя переговоры с государем, расстроенным в уме, и с принцем Уэльским? Право, я иногда готова выбросить книги, написанные желчью и противоречащие всем законам рассудка! Точно хотят убедить приехавшего из африканских пустынь или проснувшегося после многих лет сна…

Когда было окончательно решено, что Жюно отправляется в Португалию, и я поняла, что мне надо оставить Францию, я стала готовиться к путешествию. Император долго говорил со мной однажды о том, как должна я вести себя с дворянством португальским и испанским.

— Супруга посла, — сказал он мне, — гораздо важнее в делах посольских, нежели обыкновенно думают. Так везде, но у нас больше, чем где-нибудь, потому что против Франции теперь имеется предубеждение. Вы должны дать португальским женщинам верное представление о том, как общаются при императорском дворе. Не будьте горды, тщеславны или капризны, но соблюдайте величайшую осторожность и достоинство в отношениях с португальским дворянством. Вы найдете в Лиссабоне многих эмигрантов из придворных Людовика XVI; вы найдете их также в Мадриде; будьте особенно осмотрительны во время общения с ними. Вот где надобно вам вспомнить то, что было хорошего в уроках госпожи Пермон. Особенно избегайте насмешек над туземными обычаями, когда не понимаете их, и над жизнью при дворе. Говорят, там есть, над чем посмеяться и позлословить, и если вы уже не можете не делать и то и другое, так злословьте, но не смейтесь. Помните, что государи никогда не прощают насмешки. То же и в Испании. Будьте осторожны в доверчивости; вы понимаете меня…

Я поглядела на него