Записки, или Исторические воспоминания о Наполеоне - Лора Жюно

она могла переменить их на балу. Впрочем, в это время Сен-Жерменское предместье было многим обязано принцессе Каролине. Она просила за маркиза Ривьера и спасла ему жизнь — как императрица Жозефина спасла жизнь господам Полиньякам.

Принцесса Элиза, скорее угрюмая и неподвластная воле брата, окружила себя дамами, не принадлежавшими к Сен-Жерменскому предместью, кроме одной из них, госпожи Б.; но она оставалась с нею недолго и перешла ко двору принцессы Боргезе. В числе других была госпожа Лаплас, жена геометра, готовая рассуждать о науках с принцессою, которая в этом отношении очень напоминала герцогиню дю Мен. Впрочем, не только в этом она имела с нею большое сходство: ее честолюбие, желание повелевать и сделать мужа первым своим придворным, решительный тон, каким она у себя дома приказывала веселиться, — все сближало этих двух женщин.

Сравнение это принадлежит не мне, а императору. Он сказал это в Сен-Клу после жестокого спора со своей сестрой об одной пьесе времен Людовика XIV, а именно о «Венцеславе» Ротру. Император заставил Тальма прочитать целый акт этой трагедии, а после разговора об удивительном искусстве, с каким произносил он многие стихи, начали рассуждать о новой пьесе. Император решительно заявил, что Венцеслав — глупый старик, а Владислав — недостойный сын и брат, и вообще пьеса не стоит ничего. Потом он говорил о «Цинне», о «Сиде», о других образцовых произведениях Корнеля и выразил свою мысль восклицанием: «Вот трагедии!»

Принцесса Элиза тотчас начала критиковать Корнеля с помощью цитат из Вольтера, а известно, что они небеспристрастны и даже весьма несправедливы. Император, со своей стороны, конечно, рассердился, что его опровергают, приводя доказательства, которые он находил крайне безрассудными. Раздражительность вмешалась в разговор, было сказано несколько жестоких слов, и наконец Наполеон вышел из гостиной, бросив:

— Это становится несносно. Ты еще хуже герцогини дю Мен.

В гостиной Сен-Клу, где происходила описанная мной сцена, за несколько месяцев перед тем я наблюдала зрелище, которое со временем должно было показаться странным совсем в ином смысле, чем сначала оно представилось мне.

Госпожа Леклерк овдовела. Первый консул знал свою сестру и не хотел, чтобы она оставалась в трауре. Он поручил своему брату Жозефу и почтенной, достойной его супруге позаботиться о молодой вдове. Она жила в нижнем этаже того дома, который занимал Жозеф и который после был отдан как свадебный подарок супруге маршала Сюше. Там-то я увиделась с нею по возвращении ее из Америки и подумала, что она погибла, когда заметила на руке ее ужасную рану (ее залечили тогда, но после она снова вскрылась, несмотря на все усилия медиков). Госпожа Леклерк носила черные одежды очень степенно и была в них удивительно мила. Но она скучала; боже мой, как она скучала!..

— Я умру здесь, Лоретта! — сказала она мне. — И если брат не позволит мне видеть свет, я убью себя.

Жюно заметил ей, что до сих пор говорили о многих Венерах — Медицейской, Капитолийской (не знаю, упомянул ли он о Каллипиге), но еще никто не знал Венеры-самоубийцы. При этих словах Полина развеселилась и протянула руку Жюно со словами:

— Почему вы не ездите ко мне, Жюно! Приезжайте, вы же мой старый друг. Ведь ты не ревнива, Лоретта? К тому же я снова скоро выйду замуж!

В самом деле, Наполеон, бывший еще тогда консулом, устроил брак своей сестры с принцем Камилло Боргезе. Через некоторое время я увидела принца у Полины, которая жила уже в своем доме. Прелестное лицо жениха поразило меня. Я не знала, что под этой южной оболочкой скрывается совершенная посредственность; мне казалось, что эта голова, с черными глазами и волосами цвета воронова крыла, должна заключать в себе идеи не только пламенные, но высокие и благородные. Правду сказать, я не смотрела пристально; а иначе этот испуганный, хоть и быстрый взгляд, и эта вечная улыбка обличили бы совершенную ничтожность принца Камилло, которую после видели мы все и которую, впрочем, доказал он хотя бы своим браком.

Но одна сцена, виденная мной, утешила меня всего более: это визит принцессы Боргезе после брака к невестке.

В Сен-Клу принцесса приехала к ней зимою, вечером. Надобно знать, как знала я, не только неприязнь между этими двумя родственницами, но и ревность Полины к госпоже Бонапарт; так шло со времен Милана. Надобно знать, как знала я, характер Полины, эту жизнь ветреную, жажду казаться не только прекрасною, но и самою блестящею. Сколько раз я видела, как она плачет от досады, видя свою невестку в бриллиантах и жемчугах, достойных царского великолепия. Принцесса Боргезе имела характер мелочный до такой степени, что самая ничтожная чепуха делалась для нее предметом интереса. Для меня характер ее был как книга, где я всегда могла найти новую и поучительную страницу. Тот вечер, когда она приехала в Сен-Клу и представилась госпоже Бонапарт принцессой Боргезе, — одно из самых поразительных воспоминаний моих о Полине.

Разумеется, в тот торжественный день наряд ее был заботой чрезвычайно важной. Перебрав все оттенки и посоветовавшись со всеми, она решила надеть зеленое бархатное платье, на которое, довольно безвкусно, прикрепила все бриллианты семьи Боргезе; они составляли убор, называвшийся тогда матильдою. Бриллианты были в прическе, на шее, в ушах и на руках, словом, она ослепляла, в особенности той радостью, которая едва позволяла ей говорить. Когда Полина вошла, внутреннее движение так волновало ее, что она в самом деле могла показаться молоденькой и робкой новобрачной. Никогда она не казалась мне такой прелестной и если хотела досадить своей невестке, то могла гордиться полным торжеством, по крайней мере в собственных глазах, потому что она была принцесса, прелестнейшая из женщин, имела самые дорогие бриллианты, какие только могла иметь в Европе частная особа, и сверх того два миллиона дохода.

Она подсела ко мне, потому что не упускала ни малейшего случая пройтись по комнате и блеснуть своим великолепным платьем. Это был павлин, распускающий хвост.

— Посмотри на них, милая моя Лоретта! Они бесятся от зависти! Но мне все равно. Я принцесса, настоящая принцесса!

Я вспомнила об этих словах в Риме, когда в 1818 году видела ее во дворце Боргезе. Она пользовалась покровительством, которое оказывал папа принцессе Боргезе. Она не только стала принцессою прежде других в своем семействе, но и осталась ею во время всех последовавших бедствий его.

Кто осмеливается ныне сказать, что Наполеон не был принят целым народом, тот лжет сам себе. Да, Наполеон сел на трон, но не похитил его, как после утверждали это самым недостойным образом. Он