Повесть о жизни и смерти - Александр Поповский

— Мне кажется, Антон, что нам пора договориться, — предложил я. — Либо ты будешь работать с нами над нашими темами, либо устраивайся у других. К проблеме клинической смерти я пришел случайно и продолжал работать над ней на фронте по долгу врача. Научная тема — не жизненный спутник, не друг и не жена, с которой мы старимся. Почему бы тебе не продолжить нашу работу? Я раскрою перед тобой все тайны воскрешения из мертвых, не пожалею ни времени, ни труда. Я бы на твоем месте отправился в Сухуми и поработал в обезьяньем питомнике. Ты добьешься там успехов, о каких мы на фронте и не мечтали.

Несмотря на наши стычки и споры, я все еще любил Антона и желал ему всяческих удач. Его настойчивость, бесплодные разговоры, не очень умные и не слишком тактичные, я объяснял мальчишеским упрямством и некоторой распущенностью, усвоенной на фронте. Отказать ему в поддержке после всего того, что он сделал для меня, я не мог, и мне хотелось, чтобы он согласился поехать в Сухуми.

Антон молча выслушал меня и с необыкновенной простотой, которая так часто у него прорывалась, развел руками, усмехнулся и сказал:

— Ничего у меня там не выйдет. Я только и счастлив и уважаю себя, когда нахожусь подле вас. Для меня двери рая закрыты, не требуйте от посредственности чудес.

Ответ растрогал и смутил меня. Он как бы напомнил мне о прежних его признаниях, не вызвавших отклика в моей душе, о привязанности, которую я не оценил. И все же ничего другого я посоветовать не мог. Жаль было Надежду Васильевну и себя. Вряд ли мне легко было бы с этим упрямцем поладить.

Он не соглашался, а я настаивал на своем. Каких только знаков любви и внимания не выказывал он мне, чего только не делал, чтобы не разлучаться со мной! Я убедил директора института, что пребывание Антона в Сухуми необходимо, и ему оставалось либо поехать, либо уходить в другой институт.

Однажды он, расстроенный, явился к нам, обнял меня и сказал:

— Хорошо, я поеду.

Столько горечи и тоски было в этих словах, что я едва не расчувствовался.

— Поезжай в Сухуми, — твердо сказал я, — у тебя будет прекрасный руководитель — мой друг патофизиолог и хирург Воробьев. Я напишу ему, он мне не откажет… Не понравится работа, приезжай, будешь желанным гостем… В Абхазии немало многолетних стариков, — закончил я шуткой, — выяснишь, кстати, чему они обязаны своем благополучием — отсутствию ли шума и вибрации в горах или чему-нибудь другому…

На следующий день вечером он уехал. Незадолго до того, как мы с ним попрощались, Надежда Васильевна сказала мне:

— Туда ему и дорога… В обезьяньем стаде ему только и жить. Боюсь, как бы гамадрилы не возроптали… — Она весело рассмеялась и добавила: — Я такое сказала ему, что бедняге пришлось согласиться… Иначе мы от него не отделались бы…

Глава седьмая

Всякое начинание трудно, но вдвойне сложно, когда творческий замысел отмечен недовернем поколений и причислен к фантазии незрелого ума. Как бы ни были велики любовь и вера в такое дело, чужие сомнения будут тягостными узами для исследователя. Веками паука пыталась вникнуть в тайну человеческого сердца, познать овеянный легендами двигатель, не знающий себе равного среди других. Верно ли, что одно прикосновение к сердцу останавливает его сокращения? Говорят, любое повреждение сердечной ткани смертельно. Знаменитый хирург сто лет назад предупреждал, что пытаться зашивать рану сердца — значит потерять уважение врачей.

Задача решалась с великим трудом. Вырвав у природы одну из ее тайн, ученые продолжали упорно держаться других заблуждений. Годы принесли доказательства, что сердце — последнее прибежище жизни и умирает последним. Его можно оживить в теле спустя три часа, а вне тела — и на пятые сутки после смерти. Сердце куриного зародыша, охлажденное до минус сто девяносто шесть градусов и хранимое полгода при восьмидесяти градусах ниже нуля, сохраняет способность биться. Лягушка с пересаженным сердцем благополучно доживает до своего естественного конца.

Тем не менее, ученые по-прежнему считали, что в теплокровном организме сердце не приживет и спустя неделю-другую рассосется. Вырезанное сердце лягушки может часами и сутками сокращаться, а вынутое из груди теплокровного животного, оно мгновенно перестает биться. Кто станет пересаживать безжизненный орган?

Я задумал рискнуть и вместо протеза из стали дать животному сердце, вынутое из груди другого, и приживить его не в паху или на шее, как обычно пытаются, а в грудной клетке. Подобной операции никто еще не делал, но не пасовать же перед задачей только потому, что решать ее надо впервые.

Я спросил мнения моей первой помощницы:

— Как поступили бы вы на моем месте?

С тех пор как Антон нас оставил, ее словно подменили. Не узнать Надежду Васильевну. Прежде мрачная и неразговорчивая, склонная вспылить и крепко отчитать правого и неправого, она стала резвой и веселой, много шутила и смеялась.

— Как бы я поступила? — многозначительно спросила она. — Повела бы себя так, как учил меня Антон Семенович: всякой деятельности во всех случаях жизни, рекомендовал он, предпочитать переливание из пустого в порожнее. — Надежда Васильевна рассмеялась и, обращаясь к Бурсову, спросила: — Что скажет по этому поводу министр дыхания?

Его прозвали так за умение налаживать у животных искусственное дыхание. Забавная кличка не тяготила Михаила Леонтьевича, и он охотно на нее откликался.

Бурсов, заразившись общим настроением, немного помолчал и с притворным глубокомыслием сказал:

— Древние греки учили, что надо пробовать. «Нечего мешкать», — вторили им скифы.

— Я готова присоединиться к этому плану, — уже более серьезно ответила Надежда Васильевна, — при условии, что вы будете не только работать, но и аккуратно отдыхать.

Это предложение так часто повторялось, что задумываться над ответом мне не приходилось.

— Спасибо за внимание, — говорил я обычно, — пора вам запомнить, что я, как и сердце, отдыхаю во время работы.

Ее заботы трогали меня, и не было бы преувеличением сказать, что ободряющий голос Надежды Васильевны и участие порой не менее вдохновляли меня, чем самая горячая уверенность в успехе.

Семнадцатого июля в двенадцать часов дня мы провели первый опыт. Пересадка закончилась за полночь. Собака погибла на операционном столе. В течение июля и августа еще двенадцать животных разделили эту участь. В начале опыта все шло как нельзя лучше — вынутое у животного сердце оставалось около получаса без признаков жизни, затем, будучи пересажено, начинало биться в чужом организме. Сердца щенят оживали быстрей, хотя бы до пересадки и лежали долгое время без движения. Четырнадцатая собака прожила семь часов после операции, пятнадцатая — лишь четыре. Обе погибли от закупорки сосудов. Слишком много их приходилось сшивать, и где-нибудь вокруг шва комок свернувшейся крови закрывал просвет. Две нелегкие задачи стояли перед нами: добиться того, чтобы вырезанное сердце все время продолжало сокращаться, и уменьшить число швов в кровеносных сосудах.

В эти трудные месяцы Надежда Васильевна удивила меня своим трудолюбием, способностью работать не покладая рук, и настойчивостью, с какой она изучала тонкости нашего искусства. Никто лучше ее не мог обставить опыт, сшить сосуды или выходить погибающую собаку. Прежняя Надежда Васильевна, особенно в то недавнее время, когда Антон так усердно нас навещал, была не такой. Рассеянная, забывчивая, она плохо справлялась с работой, небрежно ухаживала за больными животными, и мне нередко приходилось ставить это ей в укор. Во время одного такого неприятного разговора она не сдержалась, и на глазах у нее навернулись слезы.

— Простите меня, Федор Иванович, — сказала она, — это все из-за него… Его присутствие выбивает меня из колеи, и все на свете становится безразличным. Вы должны меня избавить от него…

Пока я готовился к следующим опытам, принимал и отвергал решения в надежде вырвать у природы еще одну тайну, вокруг нас развивались события, вначале озадачившие, а затем глубоко огорчившие меня.

Младший научный сотрудник Михаил Леонтьевич Бурсов предупредил, что дирекция разрешила ему отпуск на неделю по личным делам. Он выглядел при этом расстроенным и, вопреки обыкновению, ни мне, ни кому-либо другому ничего больше не говорил.

— Вы едете к своим или куда-нибудь к знакомым? — спросил я.

Из его ответа я понял, что солгать ему трудно, а правду он сказать не может. Я должен его простить, он все расскажет по приезде.

Надежда Васильевна знала не больше меня, куда направляется Бурсов, и была неприятно удивлена тем, что юный друг лишил ее прежнего доверия. Мне отъезд и недомолвки Бурсова показались странными. Судьба молодого человека не была мне безразлична. Я знал, что и он глубоко привязан ко мне, и догадывался, что в его жизни могло случиться нечто такое, о чем лучше всего помолчать. Я не мог запретить моей фантазии измышлять что ей угодно и поверил, что между влюбленными возникли нелады. Я любил Михаила Леонтьевича, радовался его счастью и, уверенный, что Надежда Васильевна любит его, завидовал и желал ему всяческих благ. Эта любовь была и моей. Разве не были мне дороги эти люди, не радовали их нежные, многообещающие улыбки, выразительные взгляды и милые препирательства? Маленький разлад не ослабит, а укрепит их любовь, размолвка пройдет и прочно забудется.