Убить, чтобы жить. Польский офицер между советским молотом и нацистской наковальней - Стефан Газел

Поднявшись на полметра, я высунул голову и несколько минут обозревал окрестности.

– Ничего не видно и не слышно, – шепотом сообщил я Владеку.

– Тогда вылезай.

– Ладно, вылезаю.

И вот я уже лежу на булыжной мостовой в ожидании Владека. Через минуту он был рядом.

– Что-нибудь слышно? – прошептал он.

– Нет.

– Тогда бежим вон туда, – сказал Владек, указывая в узкий проход между домами на ближайшей стороне площади.

– Прямо сейчас?

– Да, давай!

Я попытался встать и тут же рухнул на землю.

– Владек, я не чувствую ног! Я не могу встать.

– Я тоже.

Мы слишком долго находились в шахте без движения, ноги затекли и не желали нас слушаться.

– Придется двигаться ползком, – прошептал Владек.

Ничего не поделаешь! Мы поползли через площадь, ожидая, что в любой момент можем попасть в руки немецкого патруля или фары проезжающего мимо грузовика неожиданно выхватят наши фигуры.

Но нам сопутствовала удача. Мы благополучно достигли прохода между домами и вползли во двор. Около получаса мы массировали ноги, чтобы восстановить кровообращение. После этого занялись обследованием двора. Первой исключительно ценной находкой был водопроводный кран, и мы вволю напились холодной воды.

– Теперь я понял, что страшно голоден, – отдуваясь, заявил Владек.

– И не только ты.

Немного посовещавшись, мы решили войти в дом, считая, что для этой цели лучше всего подойдет кухонное окно. Сказано – сделано.

В полной темноте мы начали на ощупь искать продукты в буфете, на полках, на столе. От моего неловкого движения что-то с грохотом упало со стола.

– Кто там? – раздался сверху женский голос.

– Мы, – ответил я.

– Кто это «мы»?

– Польские солдаты. Мы сбежали от немцев.

Шаги приблизились, и мы услышали, как она вошла в кухню.

– Я не вижу вас, – сказала женщина, – но свет зажигать нельзя. Немцы стреляют по окнам, если видят ночью зажженный свет. Что вы хотите?

Мы видели только ее смутный силуэт на фоне стены. Судя по голосу, женщина была молодой.

– Мы страшно проголодались, пани, – сказал я. – Мы были бы вам очень благодарны, если бы вы дали нам хоть какой-нибудь еды.

– У меня найдется кое-что для вас. Но, ради бога, уходите отсюда. Если вас найдут у меня в доме, то нас всех расстреляют.

Она отрезала несколько кусков хлеба, намазала их свиным жиром и протянула нам со словами:

– Это все, что я могу вам дать. В Люблине очень плохо с продовольствием.

Мы были так голодны, что прежде чем поблагодарить хозяйку, жадно откусили по большому куску хлеба. После этого спросили у женщины, какой дорогой она посоветует нам выбираться из города. Получив ответ, мы было двинулись к окну, но хозяйка остановила нас.

– Почему вы не хотите воспользоваться дверью? По-моему, это гораздо проще, – проговорила она, поворачивая ключ в двери.

– И культурнее, хотите сказать? – откликнулся я.

– Безусловно... но теперь это не имеет никакого значения.

– Спокойной ночи, пани.

– Спокойной ночи.

Следуя полученным наставлениям, мы, никого не встретив по пути, скоро оказались за городом. На рассвете вошли в лес и решили остановиться там до наступления темноты.

– Она была не слишком приветлива, правда? – сказал Владек.

– Я ее не виню. Чего ты хочешь? Два незнакомца, от которых исходит запах конской мочи и нечистот, влезают через окно в ее дом, требуют поесть... Она что, должна была расцеловать нас за это?

– Как ты думаешь, она симпатичная?

– Может, симпатичная, а может, уродина, – ответил я.

– Впрочем, не важно. Мне все равно понравился ее голос, – мечтательно произнес Владек.

– Мне тоже. Вот пусть она и останется для нас голосом в ночи.

Нам очень хотелось спать, но мучительный зуд во всем теле и преследующий нас омерзительный запах не дали претворить в жизнь это заветное желание. Совсем рассвело. Теперь мы издалека могли увидеть немецкие грузовики и поэтому пошли на поиски хоть какого-нибудь водоема или ручейка, чтобы помыться и выстирать форму. Нам удалось найти пруд. Мы выкупались, постирали одежду, развесили ее для просушки на кустах, легли на солнышке и... заснули.

Мне казалось, что я еще сплю и вижу сны. Но, услышав хихиканье, открыл глаза, сел и увидел старуху. Облокотясь на мотыгу, она разглядывала нас, и ее лицо то озарялось улыбкой, то становилось мрачным и задумчивым. Рядом с ней стояли две молодые девушки.

– Бедные дети, – сказала старуха, – что же с вами сделала война.

Под взглядами хихикающих девушек я остро ощущал наготу. А наша одежда была развешана на кустах. Разбуженный посторонними звуками, Владек открыл глаза и метнулся в кусты. Под громкий хохот я кинулся следом за ним.

– Есть хотите? – спросила, отсмеявшись, старуха.

– Да! – хором ответили мы из кустов.

– К нам нельзя, могут найти немцы. Но когда стемнеет, я пришлю вам что-нибудь из еды. Подождете?

– Да-да, конечно. Огромное спасибо.

Задумчиво покачав головой, она еще крепче сжала ручку мотыги натруженными ладонями.

– Разве может война принести что-то хорошее? Нет, от нее одно зло. Только зло. Я уже старуха. Пережила три войны. От войны беды и для людей, и для скотины. Но это самая страшная война. Эти летающие чудовища и все такое прочее! – И вдруг, словно забыв, о чем только что говорила, приказала: – Надевайте штаны, а то вы как новорожденные младенцы. Пока будете собираться, я пришлю вам поесть. Да, и поосторожнее в кустах, там колючки. Еще поранитесь ненароком.

При этих словах девушки опять прыснули, но старуха прикрикнула на них, и вскоре женщины уже шагали с мотыгами на плечах по дороге. Как только они ушли, мы быстро оделись и сели в тени.

Девушки пришли, когда уже совсем стемнело. Они принесли глиняные горшки с горячей похлебкой и кувшин парного молока. Поужинав, мы пошли за ними на ферму и провели эту ночь в сарае. Я спал крепко, но мне показалось, что я слышал, как Владек вертелся и скрипела дверь. Похоже, так оно и было, поскольку, когда я был готов на следующее утро двинуться в путь, он не выказал особого энтузиазма.

– Думаю, что не пойду с тобой, Стефан, – сказал он. – Мне нечего делать в Варшаве: у меня там никого нет. Лучше я останусь здесь.

– Девушки, конечно, не имеют ничего против?

– Я могу помогать на ферме. По крайней мере, я всегда буду сыт.

– Вот это наверняка, – съехидничал я.

Форму я оставил на ферме, а вместо нее надел крестьянскую одежду. В таком виде я мог смешаться с толпами беженцев, идущих по дорогам, и проходить за день большие отрезки пути. Правда, в новом обличье мне было труднее добиться доверия крестьян. Они с большим подозрением относились ко мне, мгновенно распознавая «ряженого». Мне приходилось воровать еду, а однажды, страшно голодный, я даже подошел к немецкой полевой кухне и обратился к повару, который помешивал кипящий суп в огромном котле.