Заколдованный остров - Алексей Корепанов

- Ладно, Бат, иди, - Влад забрал халат и бросил его на плечо. Мерещится мне какая-то ерунда, что-то непонятное. И тошнит целый день...

Он подумал, что это загадочное пятно, скорее всего, существует только в его воображении, и постарался успокоить себя: "Завтра все пройдет.

Проснусь - и все пройдет..."

Слуга направился к двери, по пути забрав с кресла брошенную Владом тунику. Обернулся у выхода, сдвинул густые брови:

- Отчего тошнит-то, хозяин? Несвежего ничего не готовили, так что от еды тошнить не должно.

- Да не от еды. - Влад вздохнул. - Вообще...

- От недуга бытия, - негромко, но внятно сказал слуга.

- Что-о?! - у Влада буквально глаза полезли на лоб от удивления. - Что ты сказал, Бат?

- Состояние, значит, такое, - пояснил слуга. - Когда все вокруг не в радость. Вот и тошнит от этого. Потому я и говорю: недуг бытия.

Влад медленно опустился на зеленую скамеечку под зеркалом и слабо махнул рукой:

- Иди, Бат, иди...

Дверь за слугой закрылась. Влад невидящими глазами уставился в пол и подумал, что у него очень интересный слуга-распорядитель. И ведь что-то еще такое он сегодня говорил, еще что-то любопытное... О противостоянии энтропии - вот о чем он говорил.

- Недуг бытия... - пробормотал Влад и, приподнявшись, обернулся к зеркалу. Темное пятно зловещим знаком продолжало висеть над его головой.

"Плевать! - с отчаянной решимостью подумал он. - Будет хуже - значит будет хуже. Деваться-то все равно некуда..."

И стало ему вдруг так плохо, так тоскливо, что он медленно осел на скамейку, сжался в комок и притиснул руки к животу, чувствуя, как щиплет глаза от скопившихся слез.

Он сидел бы так целую вечность, но уже рождался, уже разливался по всему телу знакомый назойливый зуд - и это значило, что пришла пора идти на площадь. С тяжелым вздохом Влад поднялся со скамейки, нетвердой походкой пересек спальню и вошел в выложенную нежно-зеленой плиткой ванную. Встал под душ, подставил лицо под горячие струи.

Потом закутался в мохнатую простыню и взглянул в зеркало над умывальником.

Пятно не исчезло. Вода не смыла его. И значит дело было не в каком-то странном дефекте того зеркала, что висело на стене спальни, - не могли же оба зеркала иметь одинаковый странный дефект! Дело было в чем-то другом...

Надев приготовленную Батом тунику, Влад босиком вышел во двор. Во дворе было пусто, свет не горел ни в одном окне, кроме окна его спальни; вероятно, слуги уже отправились на площадь. За воротами слышалось легкое шарканье многочисленных подошв и постукивание каблуков по мостовой. Тело зудело все сильнее, все нестерпимее, и Влад, не тратя времени на поиск сандалий, открыл калитку и присоединился к идущим на площадь горожанам.

Так и шел он вместе с другими безмолвными людьми по мостовой, тускло освещенной уже загоревшимися фонарями, шел под растворившимся в темноте небом - и зуд постепенно стихал, уползал назад в свое мрачное логово, сменяясь тяжелыми клубами какого-то дурманящего тумана. Влад никак не мог понять, действительно ли туман застилает улицу или же возникает он только внутри, в голове, подавляя сознание, заставляя терять ощущение собственного тела. Влад не мог понять и не старался понять - и не в силах был ничего понять, потому что все вокруг угасало, темнело, как затерявшееся над уличными фонарями небо... и что-то надвигалось, что-то оплетало липкими смрадными щупальцами...

Мерзкое... Гнусное... Неотвратимое...

В какой-то момент он словно погрузился в бездонную топь, и когда была уже потеряна всякая надежда хоть когда-нибудь выбраться из вязкой тошнотворной глубины, его на мгновение вытолкнуло на поверхность и он увидел кольцо фонарей вокруг площади, увидел стоящих рядом людей и какие-то исполинские тени впереди, над толпой. В уши на миг ворвалось бормотание толпы, и он понял, что тоже бормочет нечто несвязное, и пот струится по его спине, и сердце вырывается из груди... Он неожиданно для самого себя, вопреки собственной воле, вдруг закричал - закричал, надрываясь, надсаживаясь, во все горло, - но не услышал собственного крика, потому что этот его отчаянный вопль слился с многоголосым воплем толпы.

Потом сознание вновь заволокло туманом - и он провалился в еще более зловонную бездну, и все глубже погружался в это зловоние, и никак нельзя было вырваться оттуда, никак нельзя было спастись, сделать хотя бы один-единственный глоток свежего воздуха; не было свежего воздуха - было сплошное зловоние...

Его окончательно растоптали, его смешали с нечистотами, заполнившими весь мир...

А когда туман, наконец, рассеялся, Влад, как всегда, обнаружил, что стоит под душем в собственной ванной. Тряпкой лежала в углу мокрая скомканная светло-коричневая туника, совсем недавно отглаженная Батом. С шорохом хлестала по плечам горячая вода. Вновь, как недавно в общественных банях, хотелось тереть и тереть мочалкой лицо, пропитанное запахом мерзости, и он тер лицо, и пригоршнями зачерпывал из большой чаши густое ароматическое масло и с силой втирал его в кожу, размазывая по всему телу.

Как обычно, путь от площади домой не запомнился. Влад не хотел думать о площади. Он хотел только одного: поскорее добраться до постели и провалиться в сон. И еще хорошо было бы, проснувшись утром, обнаружить, что окружающее чудесным образом преобразилось, и на душе светло и спокойно...

Не вытираясь, он вышел из ванной и включил свет в спальне. ("А кто его выключил? - мелькнула мысль. - Кто-то из слуг?") Постоял у раскрытого окна, глядя на тусклый уличный фонарь, возвышающийся над стеной, обрамляющей двор. Город окутала плотная тишина: ни звука шагов, ни голосов, ни стука калиток... Можно было подумать, что Город исчез, что остался на Острове единственный дом и в нем - только он, Влад, последний горожанин, замерший у окна в предчувствии чего-то страшного.

С привычными ощущениями тревоги и обреченности он вслушивался в темноту, которую в любое мгновение мог вспороть жуткий вой вестника Смерти. Возможно, Белый Призрак уже притаился в саду или вон там, в тени у фонтана...

Влада передернуло. Стараясь не производить шума, он, обойдя спальню, осторожно закрыл все окна. Поднялся по ступенькам к своему дивану, лег и с головой накрылся одеялом, надеясь утопить тревогу в пучине сна. Только сон мог хоть на время заглушить все чувства, только сон мог подавить отчаяние, поглотить тоску и принести хоть какую-то передышку... До наступления нового дня...

Он лежал на боку, скорчившись, подтянув колени к животу, и слышал только собственное учащенное дыхание. Вот-вот чья-то тяжелая лапа должна была оглушить его до утра - но сегодня она почему-то не торопилась с ударом. Владу казалось, что он лежит, съежившись под тонким одеялом, бесконечно долго, и нечто огромное, безликое и ужасное, уже поглотившее весь Остров, кольцом сжимается вокруг его хрупкого дивана. Вот оно ползет по ступеням, подбираясь к дивану, - и ступени тают, как сахарные песчинки в чашке горячего чая; вот оно уже дотянулось до столика у изголовья и слизало его, отправив в свою бездонную утробу; вот оно попробовало на зуб одеяло, оно почуяло, что под одеялом вжалось в диван беспомощное, обливающееся потом тело последнего жителя Острова...