Когда меня ты позовешь - Татьяна Туринская

Размазывая слезы отчаяния по щекам, она быстренько вернулась в гостиницу, схватила еще не распакованную сумку и, наплевав на экономию, на такси поехала в Домодедово, даже не зная расписания самолетов и не имея билета. Ничего, как-нибудь доберется…

А вскорости после ее поездки в "Комсомольской правде" вышло большое интервью с актером "Ленкома" Валерием Чернышевым. И теперь уже не приморская пресса, а самая что ни на есть центральная, московская, назвала его "восходящей звездой". А на вопрос о личной жизни Чернышев ответил так: "Счастливо женат, но моя личная жизнь никогда не станет общественной". И во всех остальных многочисленных интервью, последовавших вслед за первым, отвечал точно так же. Мол, моя личная жизнь — табу. Я, мол, женат, у меня все супер-замечательно, но посвящать в подробности моей личной жизни любопытную публику я не намерен.

Женат. Он женат… Да и стоило ли удивляться? Разве такой мужчина может оставаться холостяком? Ведь ему уже тридцать, даже с маленьким хвостиком. И Кристина уже не девочка. А повела себя, как дитя. И на что только надеялась? Кучу денег потратила на поездку, как будто нельзя было потратить их более приятным способом. Или хотя бы полезным.

А в цехе, прочитав Валеркино интервью, вновь стали над нею подтрунивать. Мол, и без тебя он "счастливо женат". А ты, клуша, рожей не вышла. И Кристина надела обручальное кольцо, которое уже давным-давно валялось в старой маминой шкатулке, на левую руку. Вот так-то, пусть не забывают, что и она тоже побывала замужем. Пусть не так уж и долго, но все-таки! И она, между прочим, первая вышла замуж, и нечего теперь перекручивать факты. А про телеграмму Валька все наврала. Благо, Валентина, хоть и оставалась поныне соседкой, но в цехе уже не работала, воспитывая девчонок-близняшек.

Время шло, а ничего-то в Кристиной жизни не происходило. Да и что еще в ней могло произойти? Всё самое важное в ней уже случилось. Был Чернышев, был Бессмертный. А теперь она одна.

Правда, Сергей и по сей день появлялся в Кристинином настоящем. После каждого возвращения из рейса непременно заявлялся с подарками. Подарки Кристина охотно принимала, а с самим Бессмертным поступала сугубо так, как желала в тот момент ее левая нога. Могла сразу прогнать вон. Могла любезно позволить ему сводить себя, любимую, в ресторанчик. А иной раз и вовсе на несколько дней перебиралась к нему жить. Потому что напрасно она тогда зарекалась. Потому что когда секса слишком много — это, конечно, не есть очень уж хорошо. А вот когда его совсем нет… Оказывается, это много-много хуже. А зачем искать постороннего партнера, когда Бессмертный — вот он, только пальчиком помани. Если, конечно, не в рейсе. А вот пока он где-то там бродил по морям, по волнам, пока бороздил бескрайние океанские просторы, приходилось терпеть. Потому что посторонний мужчина — табу.

Не от особой моральности, нет. Просто всё та же владивостокская преступность, плюс болезни всякие нехорошие, плохо поддающиеся лечению, а то и вовсе неизлечимые. Да и стоило ли менять шило на мыло? В постороннем мужчине ведь можно и разочароваться, а вот Бессмертный — это, можно сказать, гарантированное удовольствие. Этот в лепешку расшибется, но заставит Кристину пищать и плакать от восторга.

Сергей за прошедшие годы ничуточки не изменился. По-прежнему вымаливал к себе внимание, и по-прежнему желал видеть Кристину только в роли величайшей стервы современности. А потому она не сильно-то и берегла его самолюбие, откровенным текстом заявляя:

— Чахлик, ты, конечно, потрясающая сексуальная машина, но ты не мужик. А потому тебе и надеяться не на что. Ты учти, я ведь развелась с тобой не шутя, и не на время. Если мне только подвернётся настоящий мужик, я даже не буду сомневаться — стоит ли мне идти за него замуж. Ты хорош только в постели. Ты тряпка, Невмирущий. Самая обыкновенная половая тряпка.

А Бессмертный от этих оскорблений только еще больше заводился.

— Стерва, какая же ты стерва! — с восхищением шептал он, играя ее соском. — Змея, Медина! Ненавижу!

И сам ужом сползал к ее ногам. Целовал каждый пальчик, ступни, поднимался все выше и выше, лаская каждый сантиметр изголодавшегося Кристининого тела. Та прижимала его голову к себе, затаивая дыхание от удовольствия:

— Ничтожество, ты абсолютное ничтожество!

И тело ее извивалось от удовольствия…

У счастливых людей годы пролетают стремительно, незаметно. Оглянуться не успеют — ах, пять лет прошло? Кристинино же время тянулось тягомотно долго. Каждый день одно и тоже: работа, дом. Дома никто, кроме мамы, не ждет, потому что папы уже нет. А мама уже почему-то на пенсию собирается. А чего, собственно, удивляться? Ведь и Кристина уже далеко не девочка, ведь самой уж тридцать второй годок пошел…

Дом, работа, работа, дом. Иногда, как праздник физического удовольствия, Бессмертный. Да тот почему-то всё реже последнее время стал вспоминать о бывшей супруге. Уже не сразу, как когда-то, с парохода бежал к ней, лишь ступив на твердую землю. И не так щедро одаривал подарками. Правда, и не совсем еще забыл, пару раз в год вымаливал ее внимание, ее любовь. Да только теперь-то Кристина кочевряжилась сугубо для виду, потому что одиночество уже до такой степени набило оскомину, что жизнь была не в радость. Впору было самой умолять его о встрече. И уже не хотелось унижать, не хотелось вытирать о него ноги. Впрочем, Кристина, собственно, никогда, кроме первой недели знакомства с Сергеем, не испытывала подобного желания. Просто давала ему то, чего он от нее ожидал. А потому несколько последних встреч была с ним предельно ласкова. Не называла Чахликом Невмирущим, тряпкой и ничтожеством. И даже сама с жадностью на него набрасывалась, изголодавшись по мужской ласке. В результате же, кажется, только спугнула его, оттолкнула от себя, заставив искать другую стерву, более стервозную, чем подобревшая вдруг Кристина.

И вдруг, громом среди ясного неба, гастроли московской антрепризы! Наташка с неуместной пародией на Доронину: "Театр. Вы любите театр? Любите ли вы его так, как люблю его я?.."

О, кто бы знал, как Кристине хотелось пойти на спектакль! Сесть в первом ряду и ждать, когда Валерка увидит ее. Интересно, он бы как-нибудь выразил свою реакцию? Может, запнулся бы на полуслове, может, обрадовался бы, стал бы играть еще лучше? Или хоть чуть-чуть, самую малость, так, что кроме нее никто не смог бы заметить, кивнул бы ей приветственно и в то же время с намеком: останься после спектакля, ты мне нужна! А может, справился бы с эмоциями и не подал виду? Потому что профессионал? Или… Или потому, что ему действительно на нее наплевать?