Президенты без государств - Павел Горбунов

Как только Орозов появился в управлении, где шла погрузка документов, его вызвал к себе бывший начальник школы Келлингер. После того как школа мулл была разбита американской авиацией, Келлингера перевели в управление, где он в отсутствии доктора Ольцши исполнял его обязанности.

Орозов знал штурмбанфюрера СС Келлингера как человека грубого и жестокого, подозрительного ко всем, кто побывал с заданием в Советском Союзе. С тех пор, как Келлингер перешел в управление, Орозов чувствовал, что находится под постоянным его наблюдением. Теперь, после исчезновения доктора Ольцши, штурмбанфюрер не будет церемониться. Любую зацепку он использует для того, чтобы разделаться с ним.

Ахмат вошел в кабинет и остановился у двери. Келлингер был явно не в духе.

— Где вас носит, Орозов? — грубо спросил он.

И не успел Орозов открыть рот, как два рослых эсэсовца, стоящие по обе стороны двери, подскочили к нему, быстро обыскали и обезоружили.

— Штурмбанфюрер! Как это понимать?

— И вы еще смеете спрашивать! Где доктор Ольцша? — он вскочил со стула и подошел к Орозову.

— Сейчас объясню. Но почему такой тон?

— Это весьма похвально, Орозов, что вы так искусно пытаетесь разыгрывать спектакль. Но хватит ли у вас способности и сил довести его до конца? Где доктор Ольцша?

— Где он находится в данную минуту, я не отвечу, потому что мне это неизвестно. Скажу только о том, что знаю. Знаю я мало. В девять ноль-ноль доктор Ольцша, доктор Шломс, какой-то незнакомый солдат и я вышли из отеля и в машине двинулись на юго-запад Берлина, — начал рассказывать Орозов. — Но в районе Вильмерсдорфа Ольцша приказал мне выйти из машины, вернуться в управление и ждать его телефонного звонка. Как только я появился здесь, последовал ваш звонок. А я подумал, что звонит доктор Ольцша.

— Все верно, все логично, Орозов, если б не одна деталь, — не без сарказма заявил Келлингер и близко подступил к Орозову. Ахмат впервые разглядел цвет его глаз, блекло-голубой, и весь Келлингер, хилый, с острыми локтями, с восковым лицом и седыми бровями, напоминал Орозову измученную старую гончую. Собаку, оставленную хозяином стеречь имущество… После некоторой паузы он продолжал: — Это вы, Орозов, провели в отель того незнакомого вам солдата. Следовательно… Он ждал, что после этих слов в глазах Орозова прочтет растерянность, страх… Однако Орозов был спокоен. Это удивило Келлингера, он даже не закончил фразу, продолжил уже спокойнее:

— А что, если пригласить сюда портье? Он видел, как вы входили в отель вместе с «неизвестным» вам солдатом.

— Понимаю. Могу повторить — солдата не знаю, видел его впервые, провел в номер по приказу Ольцши.

— Откуда он взялся?

— Доктор Ольцша попросил меня, чтобы я привел к нему стоящего возле парикмахерской солдата. Я привел. Вот и все.

— А как же вы все вместе оказались в одной машине?

— Как только мы с солдатом вошли в номер, Ольцша приказал мне разыскать доктора Шломса. Выйдя от Ольцши, в первую очередь я постучал в номер Шломса. Его там не оказалось. В буфете тоже. Ключи портье он не сдавал. Я доложил Ольцше об этом, он с досадой в голосе сказал: «Жаль! Мне бы хотелось взять его с собой». Но при выходе из гостиницы мы вдруг встретили доктора Шломса. «Опель» уже стоял у подъезда. Вот так мы оказались в одной машине.

Келлингер взглянул на Орозова. В его взгляде сквозило раздражение и недоверие. Орозов воспользовался возникшей паузой.

— Я не совсем уверен, что это был немецкий солдат, — сказал он. — Возможно, это был даже не солдат.

— Тогда кто же?

— Офицер, переодетый в солдатскую форму. Но это только мое предположение.

— Почему вы так думаете?

— Доктор Ольцша вел себя с ним не так, как вел бы себя с простым солдатом.

— То есть?

— Подчеркнуто вежливо.

Келлингер не верил ни одному слову Орозова. Он уже согласовал вопрос о его аресте и отправке в район эвакуации отделов Главного управления РСХА.

В машине гестаповец молча ударил Орозова кулаком в грудь. Ахмат понял, что занял не подобающее ему место. Поднялся с лавки и сел на пол возле водительской кабины.

Машина, выехав из Берлина, двинулась на северо-запад. В маленьком городе Виштеке она остановилась. Орозова втолкнули в темный подвал, где пахло кошачьей мочей и тухлой капустой.

— Через час расстреляют, — зло буркнул один из эсэсовцев. Дверь захлопнулась. Грохнули тяжелые засовы. Затих топот кованых сапог.

Когда глаза привыкли к темноте, Орозов стал осматриваться. Стены и пол из бетона, дверь окована железом.

Узкий и темный подвал напоминал склеп. Оконце под потолком было густо забрано железной решеткой. Из подвала все вывезли, забыли только плетеный стул да пустой бочонок.

Орозов решил узнать, куда выходит окно. Он перевернул бочонок кверху дном и подтащил его к окну. Затем забрался на бочонок, ухватился за решетку и подтянулся. Перед ним метрах в двадцати возвышалась глухая каменная стена, опутанная колючей проволокой, а над ней виднелся краешек апрельского неба.

Он спрыгнул на пол, подошел к стулу, плюхнулся на него и закрыл глаза: «Отсюда не уйти!»

Орозов понимал, что Келлингер не поверил ни одному его слову. Но дело даже не в этом. Эсэсовцы звереют с каждой минутой. Сейчас ничего не стоит покончить с Орозовым просто так, без всяких улик. Его клонило в сон. Скрючившись на стуле, он кое-как уснул.

ПОСЛЕДНЯЯ АКЦИЯ

Загородная вилла генерала Мадера стояла в глубине леса, на некотором расстоянии от магистрали Берлин — Любек.

Генерал в помятом мундире сидел на диване. Он не раздевался со вчерашнего вечера. Плохо спал ночь.

Запах горящего леса заполнил все комнаты, хотя Мадер не открывал окон. Першило в горле. Он время от времени кашлял, проклиная все на свете, пощадив только разведку.

Все утро генерал возился с огромным чемоданом из желтой кожи. Рядом, уже упакованный, стоял черный чемодан. С этой необременительной поклажей он никогда не расставался, даже в минуты роковых потрясений. Только один человек, кроме генерала, знал, что находится в этих увесистых чемоданах, — Асан. И не просто знал, но в большинстве случаев сам участвовал в приобретении их содержимого, как, впрочем, и многих вещей, украшавших комнаты генеральской виллы.

Закончив упаковку, Мадер тяжело дыша и отдуваясь, оттащил оба чемодана к двери и поставил их за портьерой. Отдышавшись и утешив себя мыслью, что все наконец-то упаковано, генерал стал прохаживаться по комнате. Он думал о причинах катастрофы, о том, почему медлят с переговорами о мире с западными державами. Его размышления прервал телефонный звонок. Он поспешно снял трубку.

— Генерал Майер Мадер слушает! Кто? Говорите громче, — раздраженно крикнул он в трубку. Но вдруг осекся, обмяк. Прошу прощения! Не ожидал. Связь с Берлином давно прервана. Не из Берлина? Да… Я едва слышу вас… — утомленное, бледное лицо генерала как-то сразу побагровело. С ним говорил бригадефюрер СС Шелленберг. Время от времени Мадер утвердительно кивал, словно разговор шел с глазу на глаз. Но вот его плотная, высокая, несколько сутуловатая фигура выпрямилась, свободная левая рука машинально опустилась вниз, в серых, холодных глазах появилось беспокойство, даже страх.

— Слушаюсь! Выезжаю немедленно, бригадефюрер! Во Фленсбург? — переспросил генерал. Получив ответ, осторожно положил трубку на рычаг. Достал платок. — Фу! — вытер вспотевший лоб. Но глаза его все еще тревожно блуждали по комнате.

Мадер находился в растерянности. Он не помнил случая, чтобы бригадефюрер СС Шелленберг сам звонил ему. Чего больше в этом звонке — добра или зла? Вряд ли можно дать на этот вопрос однозначный ответ. Положение на фронтах катастрофическое. Гитлер решил отвести свои войска на юг, покинуть Берлин и вместе с членами правительства поселиться в лесах Тюрингии.

Мадер знал, что Гиммлер, принявший на себя командование армией резерва, передал Кальтенбруннеру все свои полномочия рейхсфюрера СС. Кальтенбруннер тут же издал приказ о переброске в труднодоступные районы Тироля и Штайера эсэсовских частей.

Почему его, генерала Майера Мадера, Шелленберг вызывает не на юг, а на север? В мозгу шевельнулась дерзкая мысль — не хотят ли сделать из него северного Кальтенбруннера. Силы еще есть… Не нынче, так завтра может свершиться чудо атомное оружие нанесет смертельный удар по врагу.

Минуту он был полон прекраснейших иллюзий, представляя себя на вершине Олимпа. Грохот очередной серии разорвавшихся бомб, донесшийся из-за окутанного дымом леса, вернул его к реальности. Он позвал Асана.

— Живо, машину!

Как только за Асаном захлопнулась дверь, генерал кинулся к сейфу. Он достал папки с документами и поспешно сложил их в объемистый портфель. Затем из сейфа вынул шкатулку и несколько футляров с драгоценностями. В одном из них находилось египетское ожерелье. «Только на Востоке умеют создавать такую красоту!» — подумал в который раз, разглядывая ожерелье. Сквозь узкое готическое окно в комнату проникали лучи апрельского солнца, и голубые камни, будто обрадовавшись, заиграли, заискрились огнями. Генерал вспомнил события, происшедшие на даче вдовы Чокаева. Что-то похожее на сожаление шевельнулось в его душе.