Архитектор Душ V - Александр Вольт

Я тогда не придал этим словам должного значения, списав на возраст и аристократические переживания. Но сейчас я видел перед собой наглядное подтверждение его слов. Отец Виктора Громова умирал. Не от конкретной болезни, нет. Он угасал по непонятной мне причине.

— Что с ним⁈ Господи, что с ним⁈ — причитала служанка, подбежав к нам. Она топталась на месте, не зная, что делать, ее лицо было белее мела.

— Это я у вас спросить должен «что с ним»! Кто вы? — спросил я резко, не отрывая взгляда от лица старика.

— Я… я Анна, горничная… — пролепетала она, запинаясь.

— Как давно это с ним происходит? — мой голос был холоден. — Когда началось? Какие симптомы? Говорите все что знаете! Быстро!

— Я не знаю… — она всхлипнула, ее плечи затряслись. — Последние несколько месяцев… он стал слабеть, — запиналась она. — Почти перестал есть. Все время сидел у себя в кабинете, никого не принимал. Врачи приходили, брали анализы, но никто толком не может сказать, что с ним происходит…

— Скорую! — гаркнул я, и мой голос эхом отразился от высокого потолка. — Немедленно вызывайте скорую и личного врача! Кого угодно, кто может приехать быстро!

Если бы я был на машине, то тотчас бы поволок старика в ближайшую клинику. Вот только зная московские пробки… тут и скорая-то не всегда успевает приехать вовремя.

Девушка, подстегнутая моим криком, сорвалась с места и бросилась к телефону, стоявшему на столике у стены. Я слышал, как она набирает номер, как срывающимся голосом пытается объяснить ситуацию. А я остался один на один с человеком, который был мне одновременно и никем, и в то же время частью меня.

Понимаю, что карета скорой помощи сюда не примчится за доли секунд, если это не будет какая-нибудь экстренная элитарная служба для спасения аристократов «Травма-Тим», что явится на вертолете, неприятно било по голове.

Состояние старика ухудшалось на глазах: дыхание становилось все более редким, пульс прощупывался с трудом. Я снова вспомнил тот вечер в темном переулке, Корнея, истекающего кровью у меня на руках. Вспомнил, как сам чуть не отъехал на тот свет, вливая в него свою жизненную силу. Риск был чудовищным. Я до сих пор не до конца восстановился, мой собственный резерв был далек от полного. Помочь ему означало опустошить себя до дна и снова оказаться на грани.

Стоит ли оно того? Этот человек изгнал своего сына. Сломал ему жизнь. Он был причиной всего того, во что превратился старый Виктор Громов. Он был чужим мне человеком, чьи проблемы не должны были меня касаться.

Но он был единственным, кто мог дать ответы на вопросы, которые все еще мучили меня. Почему? Что стало последней каплей? Мне нужны эти ответы. Не для него, для себя. Чтобы окончательно разобраться с прошлым этого тела, которое я носил и, возможно, завершить слияние, которое должно будет окончательно подчинить это тело и всю его память мне. От мелкой моторики до самых далеких уголков сознания.

Мне нужно лишь поддержать его состояние. Не вылечить, сейчас на это не хватит сил. Лишь поддержать, чтобы его смогли довезти в клинику и обследовать по полной программе.

Я стиснул зубы. Вот же упертый старик. Не хотел нормально обследоваться, лишь сдавал анализы на дому. Небось ни МРТ, ни КТ с контрастом не делал. Внутри, казалось, нервно ерзал Виктор Громов, который и переживал и злился одновременно, наблюдая за происходящим.

И он говорил одно: «да ни хрена он не проходил! Как всегда все знает лучше всех!».

Надо было действовать.

Я снова коснулся его шеи, но на этот раз не в поисках пульса. Я закрыл глаза. Легкое усилие воли, и мир вокруг растворился в сером тумане. Я увидел его душу.

Она была похожа на почти погасший уголек в остывшем камине, который едва теплился, готовый в любую секунду погаснуть от малейшего дуновения. В ней не было разрывов или темных сгустков, как у тех, кто умирал насильственной смертью. Она была целой, но иссушенной. Словно из нее медленно, капля за каплей, вытянули всю энергию.

Прямо как у Вересаева с картиной.

Я протянул к психеей свою руку, ту, что существовала в этом ином пространстве, осторожно прикоснувшись к его психее, и ощутил то, чего не ожидал.

Родство.

Это было не похоже на контакт с душой Корнея или кого-то другого. Его психея и та часть, что осталась от Виктора во мне, резонировали словно два сообщающихся сосуда, настроенных на одну волну. Я чувствовал его слабость, его угасание не как внешний наблюдатель, а как часть его самого. Эта связь облегчала задачу, но и делала ее в разы опаснее.

Я не стал вливать в него поток силы, ведь это было опасно как для меня, так и для него, а сделал иначе. Отделив от своей собственной психеи крохотную часть, я направил ее в самый центр его угасающего огонька. Осторожно, словно вводил лекарство в вену и лишь для того, чтобы он продержался еще немного.

Я почувствовал, как энергия утекает из меня. Голова закружилась, во рту появился знакомый привкус железа. Но отток был не таким катастрофическим, как с Корнеем.

Его сероватый огонек дрогнул, в нем вспыхнула искорка, затем еще одна. Он начал разгораться, медленно, неохотно, но свет его становился все более ровным и теплым.

Я разорвал контакт, и меня тут же качнуло, а в ушах зазвенело, но за счет того, что я стоял на коленях, мне удалось устоять. Я сделал то, что должен был.

Андрей Иванович Громов глубоко, судорожно вздохнул. Его грудная клетка поднялась, затем опустилась. Дыхание стало ровнее и глубже. Легкий румянец тронул его восковые щеки, пульс под моими пальцами стал более отчетливым и ритмичным. Кризис миновал.

Я откинулся назад, прислонившись спиной к одной из входных створок, и закрыл глаза. Сил не было даже на то чтобы подняться, да и отец лежал на коленях. В холл вбежала горничная, которая стала причитать что-то про то, что она еле-еле дозвонилась