Есть, господин президент! - Лев Гурский

He дожидаясь, пока хозяин предложит разлить водку в эту посуду а закусывать этими хлебными корками, я сказал: «Минутку!» — и отнес на кухню пепельницу рюмки, объедки. Объедки и сигаретные бычки, стараясь не дышать, ссыпал в переполненное ведро. Напрочь загаженные рюмки заменил относительно чистыми. Из холодильника достал нечто похожее на сыр, кое-как порезал здешним тупым ножом. Им же в три приема открыл не очень старинную банку лосося. Тщательно промыл вилки. Все это хозяйство составил на поднос и притащил обратно в спальню Серебряного.

— Ну чего ты так долго копаешься? — капризно спросил Виктор Львович. — Смерти моей хочешь? Садись сюда и разливай скорей.

Я сел и разлил. Мы приняли по одной. Не люблю элитную водку, но «Astafyeff» — все-таки лучшее из зол. Сивухи в ней не больше, чем в раскрученных «Smirnoff» и «Nemiroff», а по цене она дешевле вдвое. Кто ее купит задорого, без имиджа-то? В качестве зонтичного брэнда производители имели глупость взять сибирского валенка-писателя. Думали по привычке, что мы — самые читающие. Три ха-ха. У нас и дешевенькую бормотушку «Murakami» бедным студентам трудно впарить: нашла мура на камень.

После первой рюмки старик немного посвежел. Он наполовину вылез из-под простыни и почти обычным голосом стал расспрашивать меня про Тиму Погодина. Услышав о лечебной голодовке, Серебряный зааплодировал, высосал еще рюмку и принялся с наслаждением нести по кочкам свою бывшую креатуру Сеню Крысолова — номинального лидера «Любимой страны». Не за то доставалось Сене, что он начал превращать партию в КПСС, а за то, что начал, балбес, не с того конца. С побрякушек, «корочек», отчетно-перевыборных собраний и всей сопутствующей дури. Ну как если бы кремлевские эскулапы, вздумав продлить земную жизнь Брежневу, пересадили бы его мозги в тело примерно такой же развалины, вроде Черненко.

Не скрою, мне приятен любой камень в огородик главаря «Любимой страны». Несмотря на полновесные тридцать два, я все еще выгляжу пацаном. Сеня старше меня на каких-то четыре года, но уже имеет внешность типичного белого генерала из фильмов про гражданскую войну: усы, выправка, стать, благородная седина… и всем этим богатством природа по ошибке одарила существо с пассионарностью медвежонка-коалы. В отличие от гаммельнского братца наш Крысолов не мог бы увести массы даже в пивную.

Любопытно, думал я, автоматически кивая старику после каждой фразы, болтовня про Сеню — то самое «срочное важное дело», которое он хотел обсудить со мной на смертном одре? Тогда я покайфую еще минут десять-двенадцать, затем пожелаю хозяину крепкого здоровья и вежливо отчалю. Обо всех пригорках и ручейках «Любимой страны» я-то уж знаю не хуже, чем он…

Недооценил я Серебряного. Даже отставной, больной и поддатый, он не утратил до конца своей обычной проницательности. Секунд за десять до того, как я уже был готов подняться и откланяться, Виктор Львович резко оборвал собственный треп.

— Шут с ним, с Сенькой, — произнес он. — Не для этого, сам понимаешь, я тебя позвал. Тут дело необычное, тайное… Даже не пойму, как лучше рассказать, чтобы ты поверил. Налей-ка еще рюмашку. Доверху, не бойсь, поздно мне спиваться… Ну, будем.

Серебряный опрокинул в себя водку, вместо закуски глубоко втянул сигаретный дым, закашлялся. Я чуть отпил из своей рюмки и ждал, заинтригованный. С ума сойти, у него в лексиконе сохранилось слово «тайна»! Процесс воспитания Ивана Щебнева старый циник строил как раз на том, что с ухмылкой сатира разоблачал любую местную магию, растирал в мелкую труху любые тайны, загадки, секреты и мифы. Неужели еще что-то осталось в его закромах? Ну и ну. Теряюсь в догадках. «Помнишь ли ты, Ваня, ореховый гарнитур в Екатерининском зале Кремля? — сейчас спросит он у меня. — В сиденье одного из стульев я зашил свое фамильное серебро…»

— Помнишь, Ваня, в средневековой истории была такая личность по имени Парацельс? — спросил Виктор Львович.

Бывшему шефу удалось-таки меня озадачить. Я не ожидал настолько далекой преамбулы. Серебряному иногда случалось забираться в исторические дебри, однако не глубже, чем лет на сто назад.

— Припоминаю еле-еле, — сознался я, — на уровне кроссворда… Гомункулус. Философский камень. Парацетамол. Идея о том, что яд и лекарство — одно и то же, зависит от дозы… Вроде бы и все.

— Недурно, мой мальчик, — похвалил старик. — Парацетамол ты, конечно, приплел не по делу, но все другое в точку. Филипп фон Гогенгейм по прозвищу Парацельс и впрямь многого достиг в медицине, алхимии, астрологии. А кроме того…

Бывший шеф убедился, что докурил сигарету почти до фильтра, запалил от нее новую из пачки, тяжело откашлялся и продолжил:

— А кроме того, была у него еще одна идейка — о питающем духе как средоточии четырех природных стихий и о пище земной как квинтэссенции, то есть пятой сущности, мира. В теории это была, естественно, чушь собачья, абсурд, реникса, как и все у господ алхимиков. Но на практике… На практике все не так однозначно.

Виктор Львович сделал еще пару затяжек и, промахнувшись мимо пепельницы, раздавил окурок в пустой тарелке.

— Понимаешь, Ванечка, — сказал он, — порой этим фиглярам в звездчатых колпаках удавалось опытным путем находить то, чего они сами не в состоянии были осмыслить. Агрикола мечтал о превращениях элементов, а открыл сернокислый магний. Роджер Бэкон искал Эликсир, а обнаружил ранее неизвестные свойства ртути. Причем ни тот, ни другой толком не поняли, что сотворили. Вот и наш Парацельс, дурашка, полжизни городил несуразицу пытаясь подогнать решения задачек под случайно найденные ответы… Нет, ты только вообрази, Ваня, какой облом для ученого: целая книга одних правильных ответов — и ни одного вопроса! Считается, будто ту книгу у него сперли. Но я думаю, что он сам мог со злости зашвырнуть ее куда подальше…

— А нам-то что? — Преамбула все длилась. Я по-прежнему не мог уяснить, к чему хитрый старик клонит. — Зашвырнул, и черт бы с ней. Мало ли на свете разной макулатуры? На кой она нам сдалась?

— Э, нет, Ванечка, — хмыкнул Серебряный. — Недаром во всех официальных биографиях Парацельса о самом главном — молчок. Уж больно удивительные ответы у него получились. По-ра-зи-тель-ные, доложу я тебе, ответы. Только представь на мгновение…

Чем дальше плел Серебряный паутину своего рассказа, тем сильнее я терялся в догадках: то ли бывший шеф однозначно спятил, то ли он меня тестирует неведомо с какой целью. Ведь если он шутит, то почему не смешно? Или его всегдашнее чувство юмора мутировало под действием возраста и водки? Я знаю, на нашей эстраде такие случаи сплошь и рядом. Шмальцев, Зазанов, Крушкин, Поплюшкин…