Есть, господин президент! - Лев Гурский

Дорога от Сущевки до цели нашей поездки, улицы Ивановской, заняла бы всего десяток минут. Однако нам пришлось сделать приличный крюк, чтобы отовариться в «Перекрестке». Я опять оставила Макса на улице, перед входом в супермаркет, а сама сбегала в отдел круп — наполнить потребительскую корзинку пакетиками каши быстрого употребления: гречневой, овсяной и манной с добавками.

— Только не удивляйтесь и берегите голову, — предупредила я, как только Кунце стреножил механического коника у подъезда пятиэтажной хрущобы. Я опять обменяла шлем на сумочку, а пакет с набором каш временно перепоручила Максу. — Будете слушать меня, все обойдется. Скажу бежать, придется бежать. Дам команду замереть, замрете, как миленький. Адам Васильевич, он дядька замечательный. В целом. Тем более, с возрастом экстрима стало гораздо меньше. Уж года три он дробовика в руки не берет…

Домофон на исцарапанной двери подъезда, по обыкновению, оказался неисправен — точнее, выдран с корнем. Набор запахов на лестнице и букв на стенах был всегдашним. Сроду не могла понять, отчего мужской орган из трех букв и женский из пяти так стимулируют у нас жанр граффити. Наверное, тех заветных слов просто не хватает в школьных прописях. Как только будут внесены дополнения, стены в масштабах всей страны станут значительно чище. Дарю идею.

На площадке третьего этажа одна дверь среди четырех смотрелась обедневшим лордом в компании бомжей. Я аккуратно постучала по дереву костяшками пальцев. Раз, другой, третий. Ни звука, ни шороха. Я повторила попытку. Тот же эффект. То есть никакого.

— Возможно, его нет дома? — наклонившись к моему уху, шепотом спросил Макс. — Может быть, мы были должны позвонить заранее?

— Он дома, — таким же шепотом объяснила я. — А звонить ему бесполезно. Он не берет трубку. Он вообще презирает телефоны.

Я вновь забарабанила по дереву — теперь уже в полную силу и кулаком. На третьем ударе из-за двери донеслось пронзительное:

— Нет меня! Нет! Не смейте стучать, паразиты!

Теперь надо было действовать быстро. Я вывалила на коврик перед дверью купленные пакетики с кашей, постаралась разложить их поживописней, а затем тихо скомандовала Максу:

— На счет «три» стучимся в четыре руки и сразу же взбегаем на один пролет вверх. Приготовились… Раз… два… три!

Четыре наших кулака — большие Макса и маленькие мои — одновременно ударили в дверь. Через две секунды дверь с грохотом распахнулась. Если бы мы уже не стояли лестнице между третьим и четвертым этажами, стеклянная бутылка из-под советского кефира кому-нибудь из нас засветила бы в лоб. А так она врезалась в противоположную стену и разбилась на тысячу осколков.

Я потянула арийца за кожаный рукав куртки, и мы на цыпочках одолели еще один пролет вверх. Нас преследовало грозное рычанье — так, наверное, реагирует тигр, потревоженный в своем логове. Секунд через десять рычание перешло в ворчание, затем послышались шорох и шуршание. Наконец, интеллигентный надтреснутый баритон снизу уже совершенно спокойно произнес:

— Яночка, это ты, детка?

— Я, Адам Васильевич, — ответила я. — И еще один знакомый.

— Яночка, золотце, ты меня балуешь, — посетовал баритон. — Манная каша с вишневым сиропом… Эдак можно и привыкнуть… А чего вы там, наверху, спрятались? Пожалуйте ко мне. Не укушу

Сколько себя помню, мой учитель, великий Адам Окрошкин, внешне не менялся: все тот же безупречный синий габардиновый костюм в тонкую белую полоску, те же глубокие прорези морщин под реденьким серебристым венчиком, та же роговая оправа очков на остром носу. Плюс ухоженная седая метелка патриаршей бороды.

Внутреннее убранство его кабинета тоже оставалось без изменений. Книги по-прежнему располагались в шкафах и на стенных полках. Лежали они даже на полу и подоконнике, но и тут — в идеальных, чуть ли не по линейке выровненных стопах. Сам Окрошкин ухитрялся помнить, где какой том; он умел вытащить любой, не тревожа прочих. А вот любому постороннему пришлось бы тыкаться наугад: хозяин хранил книги не в алфавитном и не в хронологическом, но в геометрическом порядке, по определенной, только ему ведомой системе сдержек и противовесов. Разномастные и разностильные века покорно склонялись перед этой системой. Миниатюрные издания размером в пол-ладони подпирались массивными фолиантами, а на страже дряхлых инкунабул в натуральных переплетах из кожи были выставлены глянцевые или целлофанированные гвардейцы.

Часть территории обширного рабочего стола была, по традиции, отдана журналам и газетам. Тут хозяин позволял себе держаться хронологии, потому верхние слои аккуратных бумажных небоскребов оставались белыми, книзу постепенно серели, ближе к основанию серый цвет перетекал в желтый. Кулинарные советы Окрошкина публиковались в периодике и книгах лет уже, наверное, пятьдесят. Просачивались они даже в отрывные календари, расписания поездов и сборники комиксов. И на что, вы думаете, мой учитель тратил немалые гонорары за публикации? Правильно: на книги и на периодику. Бумага — деньги — бумага — деньги — бумага… День за днем, год за годом, без остановки. На месте Французской академии я бы нарушила собственные правила и обессмертила Адама Васильевича как изобретателя вечного двигателя.

— Вы, стало быть, из Кессельштейна, — сказал он Максу, когда церемониал представления был закончен. — Знаю-знаю, династия Типпельскирнов славится дикой уткой, запеченной в каштанах. А еще бараниной, фаршированной курагой, — с луком, сушеным базиликом, чабрецом и петрушкой. И, разумеется, знаменитой овощной похлебкой с козьим сыром и цуккиней… Так вы прибыли в Россию пропагандировать вашу национальную кухню?

— Не совсем. — В голосе Макса я уловила благоговейные нотки. Даже акцент его, до сих пор еле заметный, зазвучал, кажется, сильнее. — Я приехал, чтобы находить тут одну редкую книгу…

Мне стало ясно, что хозяин вместе с кабинетом произвели на гостя впечатление. То-то же, герр Кунце, не без тщеславия подумала я, оцените масштаб. Это вам не байки в музеях собирать, не на японской игрушке по Москве раскатывать и не блинчики лопать. Гастрономия — наука наук, святая святых, песнь песней. Нет бога, кроме Аппетита, и Адам Окрошкин — пророк его.

Чтобы вторично не выслушивать душераздирающий сказ об украденном манускрипте Знаменитого Алхимика, я взяла два принесенных пакетика и прошмыгнула на кухню — готовить моему учителю кашку.

В воображении многих тысяч поклонников кулинарного дара Адама Васильевича почти наверняка сложился образ его домашней кухни как места священнодействия. Я и сама когда-то так думала, но напрасно. Убогая двухконфорочная плита здесь — отнюдь не алтарь, ветеран-холодильник «Саратов» — не дароносица, а на дне мутной пластиковой бутылки густеет банальное постное масло, а вовсе не миро или елей. Человек, который открыл новые горизонты гурманам Всея Руси, варит себе яйцо всмятку по утрам и кашу по вечерам. Вместо обеда пьет слабенький чаек без сахара. «Я не ресторатор, я теоретик, — много раз говорил мне он. — Пусть месье Ален Дюкас и мистер Бартоломью Финч сочетают в себе обе стихии, их право, я же воздержусь. Мои личные вкусы не должны влиять на результат. Я могу пробовать, но не есть…»