Юрьевская прорубь - Юрий Петрович Вронский

отнюдь не мальчишек? Гоняют голубей… Соглядатай из Пскова говорил, что голубь, принёсший во Псков письмо с сообщением о планах фон дер Борха, отправлен не иначе, как из Русского конца, хотя письмо и написано по-немецки… Что ж, возможно даже, что письмо было послано из того именно дома, где живёт дружок Мартина. Но смешно предполагать, что русские посвятили в свои тайны немецкого мальчишку, и вот теперь он боится, как бы это не открылось. Так можно пойти дальше и предположить, что они с какой-то загадочной целью поручили именно ему написать это письмо во Псков! Трясоголов усмехнулся. Всё это чепуха, конечно, но, как бы то ни было, у Мартина есть своя, тайная, жизнь, связанная с русскими, и необходимо, чтобы тайное стало явным. Однако не следует торопиться, дабы не допустить оплошности, как в прошлый раз, когда возникли ложные подозрения относительно младшего приказчика.

На следующий день судьба послала Трясоголову улику – вещественное доказательство чересчур тесной дружбы его внука с русскими: служанка во время уборки извлекла из-под кровати Мартина коньки. Они были явно русской и притом превосходной художественной работы. Такие коньки задаром не дадут, Трясоголов был убеждён в этом. Его жгло тревожное любопытство: за какие услуги получил их Мартин?

После обеда Мартин, как обычно, стоял в столовой, облокотясь на стол и уставившись в Библию. Но взгляд его был тупо неподвижен. Он вздрогнул, когда служанка окликнула его, однако не проявил удивления, узнав, что дедушка зовёт его в спальню. Он вяло поднялся по лестнице и, войдя в спальню, остановился у двери с равнодушно-вопросительным видом. Дедушка сидел на стуле возле кровати Мартина и пригласил его сесть рядом.

– Я хотел поговорить с тобой начистоту, – начал дедушка. – Залог хорошего будущего в правильном прошлом. Неисправленные ошибки прошлого могут жестоко отомстить в будущем.

Мартин молчал, глядя куда-то вдаль.

– Я узнал, что ты ходишь в Русский конец… – Трясоголов жадно впился глазами в лицо внука, но тот по-прежнему глядел не моргая в какую-то невидимую Трясоголову даль. Его слова не произвели на внука никакого впечатления. Трясоголов был озадачен, но продолжал, несколько смягчив голос: – Ты дружишь с русским мальчиком по имени Николка…

Мартин молчал.

– Разве мало кругом сыновей почтенных бюргеров?

Мартин молчал.

– Чем же тебе так понравился этот русский мальчик?

Мартин молчал.

– Ты нынешней ночью звал его во сне, уговаривал куда-то улететь… дети часто во сне летают… Что тебе снилось?

Мартин ощутил холодное прикосновение опасности, словно к сердцу его приложили плашмя лезвие ножа. Он сказал:

– Я не помню.

От внимания старика не ускользнуло, что в его внуке что-то шевельнулось. Тогда Трясоголов решил пустить в ход главный козырь. Он достал из-под кровати коньки и спросил:

– Что это такое?

– Коньки, – спокойно ответил Мартин.

Если бы Мартину две недели тому назад сказали, что он очень скоро забудет о коньках, он бы ни за что не поверил. А ведь сейчас, когда дедушка наклонился и полез под кровать, Мартин даже не сразу вспомнил, что́ там лежит. Неужели ещё совсем недавно Мартин думал о них день и ночь?

– Откуда у тебя коньки?

– Мне их отковал Николкин отец.

– Что он за это от тебя потребовал?

– Ничего.

– За что же он подарил их тебе?

– Ни за что. Просто так.

– Не лги мне, Мартин.

Мартин не ответил.

Трясоголов видел, что главный козырь ничего не дал. Но ведь не могло же и вправду быть такого, чтобы русский кузнец ни за что ни про что отковал великолепные коньки немецкому мальчишке? И вдруг у Трясоголова мелькнула мысль, от которой его прошиб холодный пот: уж не окрестили ли русские Мартина тайно в свою веру? Старик спросил, стараясь скрыть волнение:

– Он подарил тебе их как крёстный отец?

Мартин с удивлением взглянул на дедушку. Это было то самое удивление, которое Трясоголов уже видел однажды осенью, когда спросил Мартина, куда его посылал младший приказчик.

Трясоголов израсходовал весь запас ловушек и не достиг никакого успеха. Тогда он начал умолять Мартина открыться ему. Голос его зазвучал печально и ласково:

– Милый Мартин, ты у меня один на всём свете – немудрено, что я тревожусь о твоей судьбе. Ты у меня один, но ведь и у тебя никого, кроме меня, нет…

Дедушка никогда ещё так не разговаривал с внуком. Сперва Мартин насторожился, но вскоре в нём зашевелилась жалость – и к дедушке, и к самому себе. А дедушка продолжал:

– Я вижу, что в последнее время что-то гнетёт тебя. И мне очень горько, что ты от меня таишься. Если ты совершил ошибку, кто, кроме меня, поможет тебе исправить её?

Мало-помалу Мартин оттаивал: у него нет отца с матерью, но у него есть дедушка, который, оказывается, любит его.

– Да, мой мальчик, если кто-нибудь и поможет тебе, так это только я. Что бы ты ни натворил, я ведь, в конце концов, всё равно прощу тебя! Открой мне, милый Мартин, какая тяжесть у тебя на душе?

– За что русских посадили в темницу? – спросил Мартин.

Трясоголов насторожился.

– Ты слышал, какое преступление совершили они против магистра и епископа?

Мартин кивнул, и дедушка сказал:

– Вот за это, я думаю, и посадили.

– Служанки говорят: их там пытают…

Мартин взглянул на дедушку, как бы спрашивая, правда ли это.

– Возможно, – ответил дедушка.

– А как пытают? – с затаённым страхом спросил Мартин.

– По-разному, мой мальчик. Подвешивают на дыбу, поджаривают пятки над огнём… Боже, что с тобой? Мартин!

У Мартина задёргался подбородок, лицо его сделалось зеленовато-белым. Он пытался что-то сказать и не мог. Дедушка бросился к нему и впервые в жизни обнял внука. Мартин разрыдался, а старый купец беспомощно лепетал какие-то ласковые слова и гладил внука по голове. Сквозь всхлипывания Мартин спросил:

– А потом их всех повесят?

– Зачем же всех, – поспешил утешить его Трясоголов, – повесят тех, кто виновен!

– Тогда пусть и меня вешают! – закричал Мартин. – Я тоже виновен!

Трясоголов в ужасе оглянулся на дверь, потом прошептал, точно прошипел:

– Тише!

Мартина словно прорвало: он умолял дедушку спасти Николку. Епископ, конечно, послушается его – ведь дедушка один из самых главных людей в Дерпте. А если спасти Николку невозможно, то пусть и его вешают вместе с Николкой, иначе он сам наложит на себя руки.

Ошарашенный Трясоголов некоторое время молча слушал этот поток. Голова его тряслась так, что казалось, она вот-вот оторвётся. Наконец до его сознания дошло, что его внуку Мартину Фекингузену, единственному наследнику всего огромного торгового дела,