Юрьевская прорубь - Юрий Петрович Вронский

– Святая правда, ваше преосвященство! – с жаром заговорил Томас. – Многие немцы, вместо того чтобы онемечивать эстонцев, сами готовы раствориться среди них. Взять, к примеру, сына Трясоголова – несмотря на закон о запрещении, он женился на эстонке и теперь ублюдок от смешанного брака унаследует всё богатство и всю торговлю Фекингузенов. Ведь его уже нельзя считать немцем! Этак со временем все бюргеры будут эстонцы!

– Да, да, ужасно!.. – вздохнул епископ. – Налей-ка нам рейнского, дорогой мой. Ах, милый Рейн, добрая старая Вестфалия!

Томас наполнил золотой кубок искусной работы, стоявший перед епископом, а потом свой – серебряный с позолотой.

– Да, ваше преосвященство, прекрасен мир, созданный Господом Богом, но наша Вестфалия в нём самая драгоценная жемчужина! За возвращение в милое отечество!

– Ты, быть может, ещё и увидишь прозрачные волны Рейна, – сказал епископ, – а я… я так и умру в этой невежественной стране…

Он умолк, казалось, он вот-вот заплачет. Томас тоже чуть не прослезился.

– Гоните мрачные мысли, ваше преосвященство, – начал он утешать своего господина, однако епископ осушил кубок, и мужество вновь вернулось к нему.

Он сказал:

– Но мы не имеем права унывать! Всякое святое дело неизбежно связано с жертвами. Конечно, гораздо легче и приятнее отказаться от этих бесконечных изнурительных усилий, которые иногда начинают казаться бесплодными, и вернуться в милое отечество. Но ведь сюда сразу придут русские, и бедных ливов, эстонцев, латышей и прочих никогда уже не озарит свет истинной католической веры. Можем ли мы оставить этот несчастный народ коснеть в язычестве и невежестве?

– Нет, ваше преосвященство, никак не можем! – ответил Томас.

Епископ задумался, и Томас не мешал ему. Он сидел не шелохнувшись, пока епископ не заговорил снова.

– Всё-таки не купцы, я полагаю, известили Псков. Эти бюргеры слишком трусливы, чтобы решиться на подобное деяние…

– Да, ваше преосвященство, они безмерно трусливы! С их трусостью соперничает только их жадность!

– Налей-ка нам вон из той бутыли, – сказал епископ. – Это греческое вино – большая редкость в Ливонии. Признаться, я нисколько не огорчён, что замысел фон дер Борха сорвался. В душе я был против этой войны, ибо не верил, что магистру удастся разгромить Псков. Такие попытки предпринимаются уже давно, и каждый раз с одинаковым успехом. Магистр только разорил бы окрестности Пскова, а русские, в свою очередь, разорили бы земли моего епископства, возможно, даже осадили бы Дерпт. Однако мне пришлось вступить в союз с магистром, потому что он пошёл бы на Псков и без моих рыцарей и дворян, и всё кончилось бы тем же походом псковичей в мои земли, только тогда бы я не смог обратиться к магистру за помощью.

Томас молчанием выразил своё полное согласие, а епископ продолжал:

– Так что русские голубятники, если они замешаны в это дело, не причинили мне никакого ущерба, даже напротив. Но я не могу оставить их поступок без последствий – русские должны помнить, что живут в моём городе, и надо дать им острастку.

Епископ помолчал и продолжал:

– Завтра у русских праздник. Самые ревностные выйдут крестным ходом к проруби на Эмбахе совершать обряд водосвятия. При этом все голубятники непременно явятся туда со своими голубями и выпустят их над прорубью, называемой Иордань. Ты знаешь, что у русских есть варварский обычай: сразу после этого купаться в проруби…

– Вот тут мы их и искупаем! – восторженно завопил Томас.

Епископ досадливо поморщился:

– Напротив, мы не допустим купания и тем самым лишний раз помешаем их неустанным стараниям склонить эстонцев к своей вере. Несчастные туземцы видят в этом нелепом обычае подвиг благочестия, и мы должны всячески препятствовать этим купаниям. К тому же ты забываешь, мой дорогой, что кроме наказания русских, у меня есть ещё одно дело, гораздо более важное.

– Какое? – тупо спросил Томас.

– Я хотел бы выяснить, от кого они получили столь секретные сведения.

– Ах, правда, ваше преосвященство, я совсем забыл! Поручите это мне: я их так сожму, этих русских, что они у меня между пальцами потекут! Я выдавлю из них всё, что нужно!..

– Ты понял меня правильно, – сказал епископ. – Мои рыцари препроводят русских в темницу, и тут они поступят в твоё распоряжение. Дальнейшее будет зависеть от результатов допроса.

– Понятно, ваше преосвященство, – воскликнул старый воин, – теперь мне всё понятно!

– Беседовать с тобой – истинное удовольствие, хотя ты и не учился ни богословию, ни риторике, ни другим полезным наукам. Ты понимаешь меня с полуслова, а это здесь такая редкость! Налей мне греческого, друг мой, мне очень понравилось изделие этих заблудших душ, да просветит их Господь!

Глава семнадцатая

Иордань

От Русских ворот к реке Омовже медленно двигалась вереница людей. Сквозь морозную мглу проглядывало красное, точно раскалённая сковорода, солнце, на которое можно было смотреть не щурясь.

Люди оделись по-праздничному. На многих были шубы или тулупы, покрытые заморским сукном разных цветов – преобладало зелёное, синее и красное. Цветные кушаки украшали нагольные тулупы и полушубки тех, кто победнее. На головах у женщин и девушек пестрели ки́ки [28] и кокошники, расшитые шёлком или бисером, а у некоторых и жемчугом с самоцветами и янтарём.

Впереди староста, дородный мужчина с длинной пшеничной бородой, и Трифон Аристов несли большую икону Богоявления. Трифон был в кафтане ярко-красного ипского сукна на бобре. Он глядел боярином, но был трезвее родниковой воды.

Позади них над шествием покачивалось несколько хоругвей. Чуть сбоку рыжебородый мужчина нёс крест, искусно вырезанный из кипарисового дерева.

В толпе были и Платоновы. Николка и его отец, подобно многим русским, несли садки с голубями. Рядом с Николкой шла мать, державшая на руках Саввушку.

В середине вереницы плыла дебелая купеческая вдова с иконой Знамения Пресвятой Богородицы.

В хвосте шествия шагал высокий худощавый юноша, несший серебряное вызолоченное блюдо, на котором лежал серебряный крест, а замыкал шествие отец Исидор в торжественном облачении. На нём была скуфья – иссиня-малиновая бархатная шапочка, закруглённая сверху, подобно яйцу, и фелонь – одеяние из серебряной парчи с высоко поднимающимся сзади воротником.

Все мужчины, кроме отца Исидора, шли с непокрытыми головами. Бороды их были белы от инея.

Это был крестный ход, который направлялся к черневшей на реке проруби для свершения обряда водосвятия.

Тем временем из Монашеских ворот вышел отряд рыцарей епископа. По случаю немилосердной стужи ни на ком из них не было ни шлемов,