За далекой чертой - Бронвен Пратли

торговый автомат и купила себе батончик «Марс», чтобы побороть тошноту. Достаю, разворачиваю его, откусываю кусочек. Пока я жую, в голове носятся мысли – мысли, которые я привыкла игнорировать, хоть они снова и снова всплывают на поверхность сознания, как пузырьки из норки, которую вырыл себе краб в мокром песке.

Она убила человека. Ну вот опять. Все то же непрошенное осознание. Докучливая мысль, юркая, словно кролик.

Бабуля призналась в этом перед самым приездом медиков. Я не успела ее расспросить до осмотра, а когда мы приехали в больницу, ее сперва возили по рентгенам и УЗИ, потом накладывали гипс, а следом дали обезболивающее, от которого ее клонило в сон. Но теперь мне нестерпимо хочется узнать побольше подробностей, задать вопросы, которых в голове накопилось немало. И в то же время мне не по себе от перспективы выяснить правду. А вдруг окажется, что бабуля сошла с ума и ей нужен постоянный присмотр, как и дедушке? Или что она и впрямь убийца? Уж не знаю, как такое принять. Чуть ли не каждый час у меня разгораются подобные споры с самой собой, пока я сижу с бабулей или брожу по коридорам в поисках определенного напитка, желе в стаканчиках или ближайшего туалета, чтобы опорожнить мочевой пузырь.

Я вздыхаю, и ровно в это мгновение бабуля резко открывает глаза. Моргает несколько раз, краем глаза замечает меня, поворачивает голову.

– Миа, ты еще тут!

– Конечно, ба. Я уходила повидаться с Беном и найти что-нибудь перекусить. А потом вернулась, как и обещала. Ты задремала.

Бабуля кивает с улыбкой.

– Точно-точно. Совсем уже крыша едет! Это из-за лекарств, которыми меня тут пичкают. Я решила, что ты ушла.

С трудом поднимаюсь и подхожу к краю кровати, заворачивая в упаковку остаток батончика.

– Шоколадку хочешь? – спрашиваю я, показав бабуле свою добычу, но она качает головой:

– Нет, спасибо. Я уже лет сорок себе такое не позволяю: метаболизм не тот. Да и сладковата она на мой вкус.

Я смеюсь:

– Ну, мне больше достанется! – Убираю батончик в карман, беру бабулину руку и нежно сжимаю. – У тебя ничего не болит? Попить не хочешь? Я нашла тебе тоник с лимоном и лаймом.

– Лучше просто водички. И нет, у меня ничего не болит.

На столике рядом стоит стакан воды. Я протягиваю его бабуле, и она пьет через трубочку.

Ее хирург-ортопед – доктор Дуг, как он сам просит себя называть, – распахивает дверь и заходит в палату. В руках у него планшет с какими-то бумагами, а на шее висит стетоскоп. Ну просто ходячее клише! Доктор открывает рот и обращается к нам глубоким, громким голосом, полным уверенности и сочувствия: самый что ни на есть идеальный хирург. Такой не может не нравиться.

– А вот мы снова и встретились! Как самочувствие после сна? – Он замеряет бабуле давление и слушает, как бьется сердце, а она сообщает, что чувствует себя неплохо, разве что голова слегка кружится.

Доктор Дуг хмурится.

– Это нехорошо. Давайте мы вас еще немножечко попроверяем, чтобы убедиться, что нет сотрясения, а потом уже отпустим домой. Вы не против?

– Нет, конечно, доктор Дуг! – отвечает бабуля и хихикает. – Скоро начнутся «Дерзкие и красивые»[7], и мне не терпится узнать, сможет ли злой двойник Дуайта убедить всех, что он его брат!

Доктор смеется. В его карих глазах пляшут искорки.

– Только не рассказывайте, чем закончится: хочу сам посмотреть!

Я бы и рада посмеяться с ними, но какая-то мысль все жужжит в голове, точно пчела. Пытаюсь ее поймать, но она уворачивается, а потом я соображаю:

– Доктор Дуг, бабуля жалуется на головокружение, но, может, дело вовсе не в сотрясении? Она же не просто так упала. Вдруг голова кружилась еще до падения?

Улыбка на губах хирурга меркнет. Он просматривает свои записи.

– Хм-м-м… Вполне возможно. Мы проведем тщательную диагностику, чтобы выяснить наверняка. Скорее всего, наши тревоги излишни, так что не переживайте. И все же перестрахуемся.

Доктор уходит. Бабуля скрещивает руки на груди.

– Я же тебе сказала, что споткнулась о ковер! Что ты доктора донимаешь?

– Волнуюсь о тебе, только и всего, – со вздохом отвечаю я и кладу ладонь бабуле на щеку.

Она улыбается:

– Не о чем волноваться, солнышко. Я в полном порядке, если не считать этой дурацкой обувки, – она бросает презрительный взгляд на розовый ботинок.

Я со смешком вжимаюсь в спинку стула и глажу живот. В голове мечется целый рой вопросов, которые так и тянет задать.

– Помнишь фотографию, которую ты держала, когда споткнулась? На ней ведь ты? Та маленькая девочка, что смотрит прямо в камеру. Очень похожа на меня в детстве.

Газетная вырезка лежит у меня в сумочке, я достаю ее и протягиваю бабуле. Она берет снимок и подносит к глазам. Рука слегка дрожит, палец обводит детские фигуры; костяшки опухли и уплотнились от артрита.

– Бабуль?

Она не отзывается.

– Там есть подпись: «Дети на ферме Фэйрбридж, Молонг». Что ты там делала? – А ведь бабуля никогда не рассказывала о своих родителях. Почему я раньше об этом не подумала? Никаких баек и забавных историй из молонгской жизни тоже не было. И кто же другие ребятишки, которые тоже стоят в поле и улыбаются в объектив на старом снимке?

– Если не хочешь рассказывать, то и не нужно, бабуль, просто мне любопытно узнать о твоем прошлом. Я тебя безумно люблю, но вдруг поймала себя на мысли, что толком ничего не знаю о твоей жизни до моего рождения. Я помню тебя только по папиным рассказам и своим детским впечатлениям. А что было до этого? Очевидно, что ты из Англии: акцент никуда не делся, да ты и сама говорила. Но даже папа и тот не рассказывает, как и почему ты попала в Австралию и какой жизнью жила прежде.

Бабуля роняет руку на грудь. Фото падает на кремовый плед. Она вдыхает – глубоко и медленно, – крепко зажмуривается на секунду и поднимает на меня блестящие глаза.

– Мы с твоим дедушкой приплыли в Австралию на корабле. Мне тогда было девять, а ему одиннадцать.

– Вместе? Так вы знакомы с самого детства! А твои родители? Где они были?

Бабуля пропускает вопросы мимо ушей и поворачивается к экрану телевизора. Потом оглядывает столик, пол, кровать.

– Где пульт? Сериал вот-вот начнется, не хочу пропустить первые кадры. А то потом запутаться можно! – Она хмурится, щеки порозовели.

Пульт лежит на прикроватном столике, я беру его и протягиваю бабуле. Она включает телик, пробегается по каналам, наконец находит нужный.

– После падения ты