Жизнь коротка, как журавлиный крик - Айтеч Хагуров

***

В тысяча девятьсот пятьдесят шестом году Хрущев объявил амнистию, под которую попали осужденные по пресловутой 58–ой статье. Это были все осужденные по политическим мотивам (бывшие военнопленные, работавшие на немцев и т. д.), хотя по 58–ой статье их вина квалифицировалась как уголовные преступления. Наша идеология тогда исключала возможность появления политических преступников в стране.

Мой отец, отбывавший, свои двадцать пять лет в лагерях Красноярского края, внезапно вернулся в мае 1956 года. С аулов подались родственники отмечать это событие. Однажды, проводив очередную партию гостей, мои родители возвращались домой. Мама сообщила отцу совершенно неожиданную новость: «А знаешь, где-то здесь за деревьями прячется Биболет. Я видела, когда мы все вышли со двора. Я не могу ошибиться». Пока отец ворчал по поводу того, что вечно маме, что‑то кажется, на противоположной улице из-за дерева вышел дядя Биболет. Увидев многочисленных отбывающих родственников, он решил им сходу не показываться на глаза.

Его отпустили по амнистии. С дороги дядя Биболет попросился в баню и они взяли с собой нашего младшего брата Алика, который был свидетелем того, что произошло в бане.

Последний раз отец и дядя Биболет виделись в сорок третьем году. За это время чего только не происходило в их жизни. Было о чем поговорить. В бане они мылись медленно, потому что у каждого многое накопилось в душе, что не возможно было умолчать, не сообщить тут же друг другу. В это время, небольшая компания малокультурных, вдобавок, пьяных мужиков очутились по соседству. Одному из них невыносимо было слышать адыгскую речь, и он стал их периодически оскорблять. Вначале дядя Биболет встрепенулся, но отец его успокоил, сказав, что с дураками связываются, только дураки. Но когда наглый мужик подошел и категорически потребовал

прекратить разговор на «чучмекском» языке, дядя мой не сдержался. Молниеносным ударом шайкой он рассек голову хаму, а подскочившего на помощь здорового мужика одним ударом так нокаутировал, что тот подзалетев под прилавки остался лежать там бездыханно. Из головы первого пострадавшего хлестала кровь (известно, что в бане вены и капилляры расширяются). Началась паника. Отец дал команду идти к выходу приговаривая, что не предполагал, что так быстро возникнет реальная угроза возвращения туда, откуда они только приехали. В предбаннике шла жаркая дискуссия. Один мужик доказывал банщику, что пострадавший сам напросился, причем с большим усердием. Когда мои родственники, наспех одевшись, выходили из бани им встретилась в дверях вызванная милиция, с которой они благополучно разошлись. На всякий случай шли домой по закоулкам.

Дома дядя Биболет всячески извинялся перед отцом, на что отец ему сказал, что глупо так рисковать, но все же если бы он не наказал хама, то перестал бы уважать его.

Нет, не сломили достоинство этого человека тяжелейшие испытания.

Вскоре приехала и тетя Сусана с детьми. В поисках работы они потом уехали в Крымский район, где дядя Биболет работал на виноградниках. Донимала нужда и они снова уехали в Прокопьевск, где у тети Сусаны была хорошая работа в детском садике. Там они пробыли несколько лет и потом окончательно вернулись в Краснодар.

Моего отца через полгода после амнистии снова посадили. Уехал он тогда из Красноярского лагеря совершенно легально. Но была с ним история аналогичная той, что с Биболетом. Большие симпатии и авторитет, которым он пользовался в лагере, способствовали тому, что в 1956 году отцу «натянули» амнистию, под которую он не совсем подходил. «Особые» органы это обнаружили. В Армавирской тюрьме он досиживал еще четыре года.

Дядя Биболет умер на год раньше отца. Когда взялись делать ему операцию, то оказалось, что весь желудок поражен раком. Ему оставалось трое суток жизни, когда мы с мамой навестили его. На лице его уже была печать смерти. Провалившиеся глазницы четко обозначили череп. В палате были родственники, женщины вытирали слезы, мужчины, с суровыми лицами, стояли вдоль стен. Меня удивило, что мать не проронила ни слезинки. Она села у его изголовья, стала гладить мертвенный лоб и успокаивать. На лице дяди

обозначилась горькая ухмылка и он сказал: «Нет, нысэ, я знаю, что это конец». И вдруг, мать не противоречя ему, изменила ход разговора и направила его «вверх» — на высочайший нравственный уровень. Она вспоминала основные вехи его жизненного пути, взвешивала на бесстрастных весах строгой морали и высвечивала все грани его мужского и человеческого достоинства. Она говорила о том, что видела своими глазами и потому слова ее были убедительны/ Не по слухам, а по непосредственно увиденному она выстраивала логику блистательных фактов, на которых как на фундаменте складывался жизненный путь дяди Биболета, пред которым меркла и отступала страшная сила смерти, схватившая его за горло. Смерть уже не могла умолить, затмить, унизить и испугать такую жизнь. С помощью подлинно ораторского женского красноречия мама блистательно доказала, что такая жизнь изъята из тлена. Я впервые видел ее в этой роли. Ее вдохновение исходило из глубочайшего уважения к могучему человеку, которого жизнь постоянно сковывала цепями.

И смерть действительно отступила. Явно выступавший на лице силуэта черепа растаял, лицо дядя обрело живой оттенок.

Все присутствующие жадно вслушивались в мамины слова — они сняли и с них всю тяжесть ожидания кончины близкого человека.

Довольные, влажные глаза дяди уставились на меня. Было видно, что невыносимые боли его отпустили. Ему даже стало хорошо, — я этот видел, — он хотел еще что‑то добавить к своему удовольствию и потому поманил меня молча пальцем. Мою руку положил на грудь и прикрыл своими двумя громадными, но уже очень костлявыми холодными руками. Эти уже не живые руки меня вернули к жестокой действительности. На фоне всего, что говорила мама, ощущение этой действительности дало неожиданную эмоциональную реакцию: меня стали душить слезы. Чтобы не испортить произведенного матерью эффекта, я что‑то пробормотал и стремглав выскочил из палаты.

На похороны Абадзе Биболета явились все жители аулов Степной Шапсугии и Бжедугии. Среди них особое внимание привлекал очень старенький мой родственник Хагуров Исхакъ. Эта легендарная личность заявила о себе еще до революции не только на всю Черкессию, но и на весь Северный Кавказ. Был он абреком, с основной специализацией на конокрадстве. Рассказы о нем я слышал не раз, но особенно запомнилось внимание к его личности со сторо

ны старушек в разных концах Адыгеи. В 50–х годах в сельскохозяйственном институте со мной училось много ребят из разных адыгских племен. Были мы все молоды и очень жизнелюбивы. Любили приглашать друг друга в родные места. Я с удовольствием ездил по таким приглашениям и в горную Шапсугию, и в Чемгуйю, и в далекую Кабарду, и конечно, объездил всю Бжедугию. Везде, где меня представляли, называя фамилию, обязательно находилась какая-нибудь старушка (если не родственница моих бысым [3], то соседка), которая спрашивала, не родственник ли я Хагурова Исхака. Надо было при этом видеть эти вопрошающие личики старушек! Сколько было в них именно женского любопытства! Как в этот момент в старушках просыпалась давно заснувшая женщина.

Со временем становилось ясно для меня, что Хагуров Исхак для всего их поколения был Символом — символом Мужчины.

Когда победила Октябрьская революция и после гражданской войны жизнь стала налаживаться такие абреки как Исхакъ были объявлены вне закона. Хакурате Ш., возглавлявший тогда Адыгею, передал ему через доверенных лиц, чтобы он сдался властям. Обещал помилование и прощение. Исхак сдался, но помилование не последовало. Или местная власть что‑то перепутала, или включились силы, стоявшие выше Хакурате — до сих пор остается загадкой. Известно, что сам Хакурате слов на ветер не бросал. Взяли Исхака под стражу и повезли от станции Северская по железной дороге в Краснодар. Поняв, что попал в ловушку, он решил из нее вырываться. Попросил у конвоира разрешение пойти в туалет. В вагонном туалете окно открывалось на столько, на сколько возможно было пролесть головой и грудью. А прыгать с идущего со средней скоростью поезда у него не было проблем. Дело в том, что он был наездником высочайшего класса, для которого соскочить на полном ходу с коня или заскочить на него с земли было привычным делом. Вообще он был таким наездником, который составляет единое целое с конем. Такое единение у него стало складываться еще с детства.

Короче говоря, Исхакъ сбежал с поезда и скрывался от советской власти несколько десятилетий. В то же время жена его исправно рожала одного ребенка за другим. Районный кэгэбэшник решил ее заставить «расколоться» и вызвал на допрос. Но она оказалась крепким орешком. Совершенно спокойно она спросила представителя особых органов, почему он думает, что эти дети родятся именно от Хагурова Исхака. Дескать, других мужиков, что ли нет?