Российский колокол №3-4 2019 - Альманах Российский колокол

Эссеистика

Байрос-Боголюбова Марина

Член ИСП и РСП. Лауреат «Золотого пера» в национальной литературной премии «Писатель года – 2014». Дипломы: «Финалист международной литературной премии «Наследие-2014» и Финалист международного фестиваля киносценариев «Настоящее-2014». Президиумом РСП награждена Пушкинской медалью «Александр Пушкин. 220 лет». Президент Фонда культуры и социальных инициатив и совладелец музея «Пушкинский Дом на Кавказе». Учредитель и организатор в г. Пятигорске – столице СКФО культурно-спортивной олимпиады «Пушкинские Турниры – 2019».

Тень Пушкина

Впервые Кота-ученого я увидела в октябре 2011 года в палисаднике пред входом в мой новый дом. Кот возвышался пикой сияющего инея на вершине рукотворной горы из машукского травертина, расцвеченной ажурной накидкой опавшего лета. Багровые листья дикого винограда, коралловые сливы и кофейно-шафрановые грецкого ореха неповторимым орнаментом украсили дворик, тесный от нагромождения строительных материалов.

Когда я открыла скрипучую калитку, просевшую под тяжестью малахитового плюща, кот не шелохнулся. Только приблизившись к нему, я поняла, что меня притянуло к непрошеному гостю. На меня пристально смотрело фантастическое существо фосфорическими глазами, причем правый глаз – ультраголубой, а левый – огниво-янтарный. Несколько минут мы завороженно разглядывали друг друга, пока он не подался ко мне, и тогда я заметила, что это еще очень молодой кот шести-семи месяцев, совершенного белого окраса, пластичный, стройный, с розовым носиком.

Кажется, именно о таком коте-красавце в доме я мечтала с самого раннего детства, но сейчас я была в замешательстве. Откуда он взялся, чей он, почему он здесь, перед моим крыльцом, где за дверью уже второй месяц идет капитальный ремонт в квартире, которую я приобрела в ветхом доме – памятнике культурного наследия с историей в двести лет? Вопросы сыпались по нарастающей, но ответ возник сам собой, когда я открыла дверь в дом и коту честно призналась: «Смотри, здесь жить еще нельзя, и я пока живу в другой, чужой квартире, куда не могу тебя взять». Я не успела ему ещё рассказать, что только три месяца назад приехала в этот южный городок из Москвы и привезла с собой мою верную подругу, сиамскую кошку, с которой не расстаюсь уже более девяти лет. Кот не стал вдаваться в подробности причины моего негостеприимства, словно белка взлетел на сливу с нее на высокую каменную изгородь и пропал в зарослях сирени.

За время ремонта я каждое утро приходила в дом, чтобы открыть дверь рабочим, и кота видела еще несколько раз, но он больше не подходил ко мне, а наблюдал с травертиновой горы за ходом ремонта. В дом я переехала в начале декабря, когда полуметровым снежным пухом (весьма редком явлении в этом крае) был занесен и мой маленький палисадник, и высокое каменное крыльцо, и старая виноградная лоза над ним. Кот больше не появлялся. Однажды, проходя мимо соседского дома, я почувствовала взгляд, заглянула в окно и узнала кота, но его фосфорический взгляд был выше меня. Возможно, он следил за стайкой синиц на ветках тутовника? Мне стало чуточку грустно, что это прекрасное существо сидит не на моем подоконнике, но всё же – я была рада, у него есть дом, и больше беспокойные мысли меня не будут терзать вьюжной ночью, слыша протяжные стенания за окном.

Пришла весна. С весной пришел кот. К маю мой дворик за высокой малахитовой оградой плюща превратился в зеленую крепость, скрывающую от посторонних взглядов мой островок грёз – обитель отшельника, ищущего особое наслаждение в новом непредсказуемом мазке великой кисти природы. Ибо я с каждым восходом наблюдала, как на ветру плескался, окропляя округ снежным бисером, махровый фонтан сирени; как корявая слива преображалась в Афродиту, окутываясь в кипенно-белую пену соцветий, над которыми застывали, словно колибри, фантастические бражники; пикировали веселые шмели и порхали ангелами бабочки; и как с рассвета воздух пронзают неизвестные мне звуки птиц и стрекот цикад. Для меня – нивелированной москвички, вся эта громада живого цвета, аромата и звука, существующего только на моём личном островке, стала дверью-порталом, которую я бы не нашла в бывшей жизни и никогда не открыла, оставшись навсегда в том безумном-безумном мире иллюзий. Поэтому с первыми лучами я в легкой ночной сорочке, дрожа от свежести и прохлады утреннего эфира, в предвкушении нечаянной радости, распахивала настежь дверь в реальный живой мир, стелила мягкий палантин на золотистые камни крылечка и вальяжно располагалась в солнечном ореоле, обнажая лучам ещё дремлющую плоть. Мне нравилось отрешенно наблюдать за синими стрекозами в перламутровом абрисе крыльев, которые сверкали молниями меж фисташковых спиралек, сцепляющих аркой побеги виноградной лозы над крыльцом. Или счастливо отмечать, как за ночь вытянулись и разбухли влажные от рос бутоны тюльпанов, а тугие копья гиацинтов пронзают сознание волшебным флёром – чадом сладкого дурмана. Растворялась в неге животворящей весны я впервые…

Именно в подобное лучезарное утро я вдруг услышала необычный визг одновременно с утробным шипением, которое издавала моя милая домашняя кошечка. Обернувшись, я увидела её с выгнутой спиной и с шерстью, торчащей, как у ерша иглы. Пред ней стоял мой давний знакомый, разноглазый кот, и невозмутимо рассматривал нас. А затем так же невозмутимо повернулся и медленно, белым лебедем, проплыл в распахнутую дверь. Мы с изумлением двинулись за ним. Кот прошелся по всем комнатам первого этажа, внимательно изучая каждый предмет, задержав вспыхнувший взор лишь на шелковой плахе снов – моей разверзнутой постели с десятком разно калиберных подушек. А возможно, кот замер истуканом от микса трав.

Мне посоветовали от насекомых у порога и окна разместить горькую полынь. Но жесткие ноты её аромата мне вместе с першением в гортани навеяли «Горечь» Марины Цветаевой – её стихи, обращенные к Руси, ассоциируемые мной с горькой страстью: «С хлебом ем, с водой глотаю/ Горечь-горе, горечь – грусть/ Есть одна трава такая/ На лугах твоих, о Русь/ Я от горечи целую…».

Поэтому ранним утром на вершине Лысогорки я собрала букет из горного чабреца, лаванды и душицы. И степная полынь, вспыхнув иной ипостасью в цветочной палитре эфира, вдруг заискрилась ранее сокрытыми за горьким чадом её ауры-паранджи пронзительными нотами матричной нежности, став доминирующим соло симфонии диких трав в аранжировке светоносного аромата тропиков, льющегося с трюмо от экзотического деревца помелы и мерцающего зазеркалья. Музыкой цветочных сфер, словно коконом, космос моей спаленки был теперь окутан драгоценным шлейфом гармонии и таинства природы.

Будто очнувшись от морока, кот в три прыжка вылетел на крыльцо, еще прыжок, и он