Оттепель. Инеем души твоей коснусь - Ирина Лазаревна Муравьева

ею, однако и здесь ошиблась. Он почувствовал, что с ее стороны это не любовь, не страсть, не обморочное замирание, которое она испытывала всякий раз, как только Хрусталев дотрагивался до нее, — это совсем другое. Благодарность? Да, конечно. Страх остаться одной? И это тоже. Женское тщеславие от того, что тебя так хотят, так любят, так сходят с ума? Да, да. Но он прав. Лучше расстаться сейчас, чем потом обманывать друг друга всю жизнь. Она рывком села на кровати. Почему же обязательно обманывать? Разве она не готова была к тому, чтобы полюбить его? Полюбить так же сильно и безоглядно, как она любила Хрусталева? Марьяна затрясла головой. Ох, нет, не готова! А если бы Хрусталев позвонил сейчас и сказал, что ждет ее на углу в машине? Что бы она сделала? То же самое, что и всегда: напялила бы платье и понеслась к нему, как на крыльях. И ни о чем не стала бы спрашивать! И ни в чем не упрекнула бы! Только бы он обнял ее. Только бы почувствовать на своих губах его горькое, с привкусом табака дыхание. Она вдруг вспомнила, как совсем недавно, на съемках, она сидела на траве, ждала, пока ее позовут на пробу, а Сомов с Хрусталевым устроили перекур неподалеку от нее, под деревом. Она увидела кусок его крепкой, худой и смуглой ноги в задравшейся штанине, его выпуклую щиколотку, и вдруг исступленная любовь к нему и желание, чтобы он немедленно обнял ее и сделал с ней все, что захочет, так сжало ее всю, что Марьяна, не справившись с собой, встала и пересела подальше от этого дерева. Ей показалось, что он все понял, он почувствовал, что с ней творится, и тот беглый взгляд, который она поймала на себе, когда оглянулась, — тот его строгий и одновременно ласкающий, — да, этот ласкающий взгляд, властный, хищный, взгляд собственника, хозяина, взгляд, который она так хорошо знала и так часто ловила на себе, вдруг вспыхнул, как фары, и тут же погас.

Да, да, все кончено. Егор уезжает. Господи, как, оказывается, больно жить на свете. Не просто больно — невыносимо. А ведь она и не догадывалась об этом. И бабушка ничего такого не говорила. Она не хотела их с Санчей пугать, поэтому всегда улыбалась, гладила их по головам, прижимала к себе, успокаивала, что все будет хорошо, все будет отлично. Бедная, бедная, родная моя бабуля! Она так настрадалась, такой страх обрушился на нее, когда вдруг катком для асфальта размяло семью, остались они, два птенца-малолетка, и бабушка, всегда такая нарядная, оживленная, окруженная друзьями, должна была выжить сама и их вместе с братом спасти. Она и спасла. Маму с папой забрали двадцать восьмого декабря, а уже двадцать девятого утром они, закутанные в огромные платки, в неуклюжих валенках, сидели на Московском вокзале, ждали поезда. Начались скитания с одного места в другое, из одного детского сада в другой, из одной школы в другую, еще меньше, еще незаметнее. Бабушка заметала следы. Она знала, что делает, ей подсказали. Друг ее покойного мужа, Всеволод Андреевич Завадовский, всю жизнь любивший бабушку неразделенной и преданной любовью, работал врачом в Кремлевской больнице. Он был осведомлен о происходящем лучше, чем другие. Бабушка всегда говорила, что для них он рискнул головой. Но Всеволод Андреевич был хирургом от Бога, его не тронули, хотя связь его с семьей Пичугиных не была ни для кого секретом. И деньги на первое время дал тоже он, и все те, которые их принимали, и кормили, и прятали, были как-то обязаны Завадовскому. Летом сорок первого года, незадолго до начала войны, он написал бабушке письмо, в котором предлагал ей свою руку. Бабушка долго и горько плакала, пока читала. Потом не выдержала, пошла к хозяйке тете Груше, доброй, отзывчивой и простой. Маленькая Марьяна увязалась за ней.

— Груня, — сказала бабушка, вытирая слезы. — Ты мне как сестре скажи: что делать?

И прочитала кусочек из этого письма, который Марьяна запомнила на всю жизнь: «Милая моя, я не говорю о том, что ты будешь счастлива со мной, но я прошу тебя: позволь мне только помочь тебе. И больше мне ничего не нужно».

Тетя Груша нахмурила брови и долго молчала. Потом сказала:

— Нельзя. Не ходи. Какой-никакой, а мужик. Он что, тебе в няньки сейчас попросился? Мужик есть мужик. Раз он женился, он, значит, хозяин. А ты раз посмотришь не так, как он хочет, да станешь не тем к нему боком, да ойкнешь — вот тут он тебе и припомнит обиду! Мол, ты его в койке не любишь, не греешь — зачем ты пошла? На чужое польстилась? Для бабы первее всего, чтоб свобода. Чтоб хочет — легла, а не хочет — простите. Вот так вот я все понимаю про жизнь.

А бабушке было всего-навсего пятьдесят два года. А выглядела она, несмотря на все испытания, на сорок. И волосы у нее были до пояса. В войну только их отрезала. Бабушка послушалась, ответила отказом. Письма Всеволода Андреича перестали приходить, денежные переводы тоже. Бабушка думала: обиделся. Только через полгода, когда уже вовсю шла война и они перебрались в Свердловск, кто-то из артистов МХАТа, среди которых постоянно крутился Санча, сказал бабушке, что Завадовский умер от инфаркта за две недели до начала войны.

Может быть, когда она ответила на исступленную любовь Егора, в ней вспыхнули отголоски этой давнишней истории? Может быть, ее сознание связало двух разных людей: Мячина и доктора Завадовского, которого давно нет в живых? Она вытерла слезы ладонью, и тут же бабушка, тихая и легкая, с черепаховым гребнем в седых волосах, проскользнула к ней за шкаф, про который Санча говорил: «Он у нас работает стенкой».

— Марьяночка, — прошелестела она, заботливо натягивая на Марьяну одеяло. — У тебя со здоровьем все в порядке?

— Да, все. Я здорова, бабуля.

— Уверена, милая?

Марьяна ярко покраснела в темноте:

— У меня еще не началось, но мне кажется, что вот-вот начнется… Очень тянет низ живота. Это всегда так, знаешь? Когда должно вот-вот начаться.

Бабушка мягко погладила ее по плечу:

— Одни косточки остались… Кто тебя, такую худющую, замуж возьмет? Я тебя очень прошу: зайди завтра в поликлинику, хорошо? Не дай бог, простуда. Пускай там посмотрят.

Сердце ее замирало от страха, тошнота подступала к горлу. Как же она не подумала об этом? «Господи, Господи, прошу Тебя, только чтобы не беременность! Только не это! Что же мне тогда делать? И как