Ожерелье от Булгари - Фэй Уэлдон

Она позвонила бы подругам, если бы они у нее были.

Глава 23

Когда мне было чуть за тридцать, Кармайкл был еще маленьким, а Барли еще не вылез из банкротства, и нам иногда приходилось срываться с места, чтобы удрать от кредиторов, я думала, что годам к пятидесяти жизнь устаканится. И больше не будет никаких треволнений: ни ревности, ни обшаривания карманов Барли, чтобы выяснить, где он был прошлой ночью. «Не задавай вопросов, ответ может тебе не понравиться». Так однажды мне посоветовала мать. Не пришлось бы узнать, что Барли содержит какую-то дуреху в квартире в Сент-Джеймс-Вуд и все такое прочее. И удивляться его вкусу — я как-то сходила на нее посмотреть, и какой же унылой плаксой она оказалась! Барли любит, чтобы его женщины были либо спокойными — во всяком случае, такой я всегда представляла себя, — либо чудовищно энергичными и злобными, как Дорис, которая не может пройти мимо кустика травы, не раздавив его каблуком.

Мысленно я ждала, когда все эти глупости прекратятся. Я надеялась, что однажды Барли повзрослеет и решит успокоиться и больше не будет никаких пертурбаций — ни финансовых, ни эмоциональных. Он начнет беспокоиться о своих мужских качествах, не захочет рисковать оказаться несостоятельным в постели с новой женщиной и вернется ко мне.

Я ошибалась. Мне было уже за пятьдесят, а американские горки, становились все круче. Начинается с небольшой встряски, затем скорость и грохот нарастают, и не успеваешь оглянуться, как ты уже на мосту через ущелье Такома и мост вот-вот рухнет под тобой.

Однажды вечером я спокойно сидела дома, а потом явился Барли, раньше, чем обычно, и заявил, что любит Дорис Дюбуа.

В первый момент я рассмеялась, что, естественно, было ошибкой.

— Что в этом смешного? — спросил он.

— Дорогой, — ответила я с уверенностью, которой мне иметь не следовало бы. — Она может заполучить кого угодно. Сомневаюсь, что ты окажешься этим счастливчиком.

— А она любит меня, — сказал он. — Ты всегда меня недооценивала. Не принимала всерьез. И мне пришлось искать на стороне того, кто меня оценит.

А потом сообщил, что желает получить развод, а я могу оставить себе Мэнор-Хаус. Что он переедет в другое место и все будет сделано вполне цивилизованно, не так ли?

Только после того, как я дождалась Дорис Дюбуа в засаде на стоянке возле супермаркета и попыталась ее убить, она решила переехать в Мэнор-Хаус и поменять его название. Развод прошел практически без меня, поскольку я сидела в тюрьме. Хотя мой доверенный и приходил ко мне туда пару раз, но чувствовал он себя крайне неуютно среди шума, детского рева и бедлама, царившего там, в часы посещений. А также запрещенных, но все равно осуществляемых половых актов, искренних слез и стыда и страстных поцелуев, во время которых изо рта в рот передавались наркотики. Ему было трудно сосредоточиться. Он привык к судебным палатам и к тому же, как он постоянно твердил мне, был специалистом по разводам, а не уголовному праву. А я сама, по правде говоря, тоже была здорово выбита из колеи и сражалась не так отчаянно, как следовало бы, поэтому Дорис добилась того, чего хотела. Она всегда добивается своего. Иногда я даже восхищаюсь его. Но таким мыслям надо сопротивляться, как говорит доктор Джейми Дум. Это менталитет жертвы — когда истязаемый, в конечном счете, начинает восхищаться мастерством палача, практически влюбляется в него.

Я перестала ходить к доктору Думу. Он говорит, что я «не готова», но вроде доволен тем, что я счастлива, ему нравятся мои новые американские горки страхов и желаний, и он говорит, что не станет сообщать обо мне в службу надзора.

Когда мы только въехали в Мэнор-Хаус, я вначале его ненавидела. Барли не посоветовался со мной, прежде ем его купить. Особняк казался таким претенциозным, таким огромным — просто вызов налоговой службе. Но потом я полюбила его стены из красного кирпича. Я знала в нем каждый самый потаенный закуток и смахивала щеткой каждую пылинку с каждой, ступеньки, парадной и черной лестниц. Я знала его характер и привычки. Что ступеньки, ведущие на чердак, скрипят и что — ночью по пятницам там слышится какой-то стук, которого быть не должно. А если подняться наверх, чтобы узнать, откуда этот шум, то ощущается неприятный холод, и слышатся голоса отсутствующих людей, иногда плач, иногда смех. А в другие дни недели ничего этого не происходит. Меня никогда: не беспокоило, но маленький Кармайкл иногда просыпался и жаловался, что у его кровати стояла; женщина в белом.

А теперь Дорне Дюбуа заполучила мой дом и моего мужа и может делать, с ними все, что ей заблагорассудится, и спит в спальне, которую мы с Барли когда-то называли нашей. Но я слышала от Росса — я встретила его в «Макдоналдсе» возле клуба здоровья, — что на них рухнул потолок, и им пришлось сбежать в «Кларидж». Ей там понравится: гораздо ближе к магазинам. Росс пытается сбросить вес. Дорис заставляет его вставать на весы каждую пятницу, когда он приходит за жалованьем. Я дала ему мочегонные таблетки, они иногда помогают.

Я полагала, что в пятьдесят лет меня не застукают обнаженной в сомнительной кровати шокированные старики, что я всегда смогу подобраться к раковине, чтобы умыться и почистить зубы, что не свалится как снег на голову с просьбой о помощи подружка по тюрьме. Я ошибалась. В молодости удары судьбы, удача и любовь обрушиваются на тебя довольно часто, а чем ты старше, тем длиннее и периоды затишья. Но удары становятся более сильными — как девятый вал на море, а не как мелкие всплески в пруду. Вот и все. А, в общем, ничего не меняется.

Я пытаюсь не думать о том, что Дорис потребовала от Уолтера явиться к ней домой, и он отправился туда с альбомом для эскизов под мышкой, смеясь над моими страхами. Это куда паршивее всех американских горок, что устраивал мне Барли. Мое сердце то подкатывает к горлу, то ухает в пятки, то готово вырваться из груди. И меня мутит. Я старуха, а она молодая. Как я могу с ней соперничать? Этой сияющей стреле желания, этому мосту, вроде того, что находится между «Тейт-мо-дерн» и собором Святого Павла, соединяя прошлое с настоящим, угрожает такой резонансный эффект, который разрушит его и превратит в пыль.

Глава 24

Грейс Макнаб, когда-то Грейс Солт и, возможно, когда-нибудь Грейс Уэллс — видите, как она скатывается все ниже и ниже по алфавиту, — сидела на Харли-стрит в приемной доктора Чандри, хирурга-косметолога, когда туда вошла леди Джулиет Рэндом. Грейс было назначено на пять, а леди Джулиет — на пять тридцать.

Приемный покой выглядел уныло: посередине — большой круглый стол со стопкой нечитанных журналов «Кантри лайф» и придвинутые к нему жесткие стулья. Водопроводные трубы идут прямо по стенам, на которых висят фотографии женщин до и после операции: вначале у этих женщин были странные носы и подбородки, заплывшие глаза и толстые щеки, а потом все они стали выглядеть вполне обычно, а некоторые превратились в удивительных красавиц. Пахло тут старым добрым хлороформом и эфиром. Чандри запаздывал с приемом. Судя по стоящим на мраморной каминной полке часам в резном корпусе из черного дерева с фигурками раненых оленей и лающих собак, сейчас двадцать пять минут шестого. Если Уолтер Уэллс пришел вовремя, он находится у Дорис Дюбуа уже двадцать пять минут.

Гарри Баунтифул сообщит Грейс, пришел ли Уолтер туда вовремя или нет, и о чем шла беседа на этой встрече. Грейс испытывала неловкость, оттого что снова обратилась к услугам частного детектива, но ее толкнула на это ревность, как ревность толкнула ее на попытку задавить Дорис Дюбуа. Лучше от этого не стало, и если тебя терзают сомнения, то гораздо менее болезненно знать, чем: гадать. Потому что, как правило, в твоем воображении все куда хуже, чем есть на самом деле. У такого» человека, как Дорис, у которой самомнение до небес, другие взгляды на жизнь. Неприятная истина окажется для нее сюрпризом, а не подтверждением наихудших опасений. Гарри Баунтифул не убрал из квартиры Дорис «жучки», хотя Грейс перестала; ему платите, когда Дорис с Барли поженились. К чему была продолжать? Барли ведь не вернешь. Узнай Барли, что она устроила за ним слежку, он бы со смеху умер. Ей не хотелось, чтобы к Уолтер узнал. Он не придет от этого в восторг.

— Грейс, дорогая! — воскликнула леди Джулиет. — Как приятно вас видеть. Что вы с собой сделали? Я хочу, чтобы вы взглянули на мой нос. Он, слишком большой, я осознаю эта всякий раз, когда смотрю на чудесный портрет, что написал ваш Уолтер. Что с вами произошло? Вы выглядите просто восхитительно. Лично я считаю, что это секс оказывает такое воздействие, особенно оральный. Ничто так не способствует улучшению фигуры.

— Уолтер пишет портрет Дорис Дюбуа, — тускло проговорила Грейс, — Она его заставила.

— Дорис умеет заставить людей исполнять ее прихоти, — согласилась леди Джулиет — Я уверена, что на самом деле Барли совсем же хотел вас покинуть. Это просто чудовищное невезение, что из всех женщин на свете он столкнулся именно с ней. Это все равно, что наступить на скорпиона, залезшего в ботинок: никто не виноват, но все равно ты вопишь от укуса. Буквально сегодня утром ей хватило наглости позвонить мне и предложить продать мое ожерелье от Булгари, то самое, что Рональд подарим мне, когда родился наш сын. Словно дело только в деньгах. И наверняка заплатить за него должен был бедняжка Барли. Я объяснила, что оно стоит около миллиона, это не какая-то готовая побрякушка, что стоят на порядок дешевле, но и это ее не остановило. Но я поставила ее на место, могу вас порадовать. Бедный Барли, меня не докидает ощущение, что вскоре у него возникнут проблемы. Ему не стоит так швыряться деньгами, идти у нее на поводу. Мэнор-Хаус всегда был довольно жутковатым местом, но сейчас, это, по-моему, вообще сущий кошмар. Единственное, что можно сделать с этими старыми домами, — обставить мягкой мебелью и сделать новую кухню, а жить только в двух комнатах. Главное, чтобы было уютно, а не вычурно.