Ожерелье от Булгари - Фэй Уэлдон

— Вы такой взрослый и надутый. Забавно, раньше вы казались мальчишкой, а теперь мужчина. Признаю, что можете стать таким же великим, как Пикассо. У вас такой талант. Я вам говорила, что, по всей вероятности, мы сможем, показать открытие вашей выставки в Нью-Йорке? Это действительно большое дело, Уолтер.

— Знаю.

— Если все пройдет хорошо, естественно. Портрет мне нужен к двенадцатому декабря. День рождения Барли. Я хочу, чтобы вы там были. На открытии портрета будут пресса и телевидение. Вы сможете это сделать? Конечно, сможете. Еще куча времени. И помните, что я хочу выглядеть не больше восьмого размера, и чтобы при этом не терялась целостность картины. Для леди Джулиет это будет удар. Ее ожерелье на моей груди. Это научит ее не ссориться со мной. А потом мы самолетом отправим портрет в Нью-Йорк к открытию выставки шестнадцатого числа. С представителями галереи я договорилась. Не могли бы вы высушить мне спину?

— Она уже совершенно сухая, Дорис.

— Мне нравится, когда вы называете меня Дорис. Это так сексуально. Все это очень напоминает «Завтрак на траве», не так ли? Я — такая раздетая, и вы — полностью одетый.

— Стойте спокойно и перестаньте вертеться, Дорис, дайте мне сделать снимок. Кстати говоря, ваша прическа совершенно такая же, как была. А потом я пойду домой к Грейс.

— Останьтесь и выпейте что-нибудь. Прямо из банки. Газированный оранжад подойдет? Я не положила туда снотворное, честное слово.

Она пошла к холодильнику и открыла дверцу, задев при этом магнитик, на котором крепился один из «жучков». После этого звук сделался нечетким, и стало трудно разобрать, что там происходит.

Росс с Гарри некоторое время слушали молча.

— Так сделали они это или нет? — не выдержал Росс.

— Трудно сказать, — ответил Гарри. — Но он держался стойко.

— Подозреваю, что она прибегла к снотворному с Барли, — заметил Росс. — Возможно, она мудрит с банками. Именно так заманила к себе бедолагу в ту первую ночь. Я их отвез в ее квартиру после шоу. Он не выходил оттуда добрых часов шесть. Я тогда подумал, что он пьян, но, возможно, он был одурманен. Он что-то бормотал насчет того, что хочет пить. Я помню, что мы заезжали по пути в гараж за газированным оранжадом. Возможно, к этому привыкаешь.

— Но я всегда считал, что после сильного снотворного ничего не помнишь. После его приема ты жаждешь секса, становишься неразборчивым и озабоченным, как скотина. А потом совсем ничего не помнишь. По мне, так очень неплохо.

— Твое тело будет помнить, что ему понравилось, — сказал Росс, — хотя разум и забудет. На следующий день он спросил меня, с кем это он был прошлой ночью, и я ответил, что с Дорис Дюбуа. Он позвонил ей, и понеслось: прощай брак, прощай Грейс. Это я виноват. Мне следовало держать язык за зубами.

Они порассуждали о том, как тело может помнить то, чего не помнит разум, и Гарри выразил восхищение романтизмом Росса. Росс предложил Гарри завести для канарейки пару: птичке, наверное, одиноко. Гарри сказал, что займется этим утром.

Они выпили еще пивка. Росс рассказал Гарри о своих пяти армейских годах, о трех в качестве наемника и восьми — телохранителя. А также о недавнем своем обучении экстремальному вождению, необходимому для водителя-охранника. Гарри сказал, что если Россу когда-нибудь надоест работать у Барли, то они могли бы стать партнерами. Потому что Росс — большая потеря для частного сыска.

Гарри с Россом, как было условлено, отнесли пленку старому мистеру Циглеру в Тавингтон-Корт. По дороге они остановились съесть спагетти и пропустили Этель, пришедшую буквально за несколько минут до них с высоким ближневосточным джентльменом в пальто из верблюжьей шерсти и с унизанными золотыми перстнями пальцами. Этель поселилась в квартире Грейс, поскольку было совершенно очевидно, что только там она и могла обосноваться, пока не найдет работу и жилье. Но этим вечером ей пришлось идти зарабатывать себе на жизнь наилучшим доступным ей способом, каким может заработать девушка.

Глава 27

Я ненавижу Дорис Дюбуа, что вполне объяснимо, а Дорис Дюбуа ненавидит меня, что необъяснимо. Она хочет испортить мне жизнь. Она хочет все, что есть у меня. Она хотела Барли и вот теперь хочет Уолтера. Просто для развлечения, чтобы доказать, что может заполучить его. А потом швырнет его мне обратно, как обгрызенную кость с остатками мяса. Почему она это делает? Я видела ее лишь однажды, перед тем как Барли удрал к ней. Он дал денег на какой-то там художественный комплекс для детей-инвалидов и взял меня на открытие, а она была там ведущей. Позже я узнала, что ей за это заплатили пять тысяч фунтов. Дорис перекинулась со мной парой слов и была очень мила. Она расспрашивала меня о моей жизни, и я сказала, что ничем не занимаюсь, что я просто домохозяйка, ожидающая прихода мужа, с работы. Да, у меня есть ребенок, дом, я люблю заниматься садом, и, в общем и целом я довольно скучный человек, но я счастлива. Дорис призналась: «Вы напоминаете мне мою мать» — и раздраженно удалилась, чем невероятно меня удивила. Она направилась прямиком к Барли и пригласила его принять участие в ее шоу в следующем месяце, рассказать о том, почему бизнесмены спонсируют искусство, или что-то в этом роде.

Барли сначала сомневался, стоит ли идти. И я тоже. На таких программах тебя могут выставить настоящим идиотом. Ты честно и откровенно рассказываешь о себе перед камерой, а потом они выдают все это в таком контексте, что ты приходишь в ужас. Если Дорис Дюбуа против частного спонсирования искусства и отдает предпочтение государственному субсидированию, тогда частного спонсора — Барли в данном случае — могут выставить просто напыщенным кретином. Сначала Барли отказался, но Дорис прислала очень милую девочку-искусствоведа по имени Флора — бледненькую красивую девочку с тонкими запястьями, и мы с Барли совершенно неожиданно с ней подружились, как иногда дружат супружеские пары с одинокой женщиной.

Флору заинтересовали наши пятничные привидения. У нее была своя теория — о том, что призраки приходят и из будущего тоже, что они не только тени прошлого. Как-то раз мы втроем просидели всю ночь на пятницу на чердаке, прихватив с собой термосы с кофе и сандвичи, а заодно портативный телевизор. Конечно, ничего не произошло, и приборы Флоры — охотники за привидениями измеряют изменения электромагнитных полей, температуры и всего такого — совершенно не реагировали. Но нам было весело. Для нас с Барли она была своего рода катализатором. У нее были симпатичная серьезная мордашка, прозрачная кожа, белые изящные руки и красивые ножки, но я не испытывала ни малейшей ревности. Слишком она мне нравилась. Так что главным образом из-за Флоры Барли и согласился на участие в программе, и это было концом нашего брака.

Я слышала, что Флора была на свадьбе Барли с Дорис, и меня это огорчило. Впрочем, полагаю, она просто одна из тех, кто говорит: «О, мы не принимаем ничью сторону».

— Вам не следовало говорить Дорис, что вы счастливы, — сказал доктор Джейми Дум. Я снова к нему хожу. — Это было красной тряпкой, если и не для быка, то для раненой коровы. Бедная Дорис Дюбуа очень несчастна.

Сегодня я впервые посмотрела на этого человека как на человеческое существо, а не психотерапевта. Он высокий, широкоплечий, этакий лондонский вариант Харрисона Форда. Он продолжает попытки заставить меня полюбить тех, кого я ненавижу, и возненавидеть тех, кого люблю. Полюбить Дорис Дюбуа и возненавидеть Барли. Он говорит, что я извращенка, но, по-моему, он говорит о себе. В данный момент я странно равнодушна к Уолтеру, словно он никогда ничего для меня не значил. Надеюсь, прежние чувства вскоре вернутся. Смею предположить, что я еще в шоке. Когда я заглядываю внутрь себя, то обнаруживаю, что там все перемешалось и перепуталось. Это трудно объяснить доктору Думу. Моя рана слишком глубока.

После визита к доктору Чандри — опыт, довольно пугающий сам по себе, — после которого у меня сложилось убеждение, что я становлюсь моложе в буквальном смысле слова, причем не только по моим личным ощущениям, но и в глазах других (а какой еще вывод можно было сделать, скажите на милость?) вернувшись, домой, я обнаружила, что Уолтера нет. Я была слишком гордой, чтобы позвонить Дорис, хотя Уолтер и оставил бумажку с ее номером среди тюбиков: с краской, тряпок и бутылочек со скипидаром. Теперь, когда я живу с ним, он пользуется настоящим дорогим скипидаром, а не суррогатом, какой обычно покупают студенты. Часы показали десять часов, потом одиннадцать. Уолтера по-прежнему нет. Я выпила бутылку вина. Открыла вторую: — Полночь. Половина первого ночи. С мольберта на меня взирает леди Джулиет с размытым лицом. Уолтер набросал линии по контуру ее лица, чтобы сузить его до овала Дорис Дюбуа. Колье от Булгари, неизменнее и величественное, спокойно обнимает гладкую шею: посреди всего этого: художественного безобразия. Мой портрет уже снят с мольберта и висит на стене. Я на нем действительно отлично выгляжу. Не такая милая, как леди Джулиет, но все равно хороша. Я нахожу в нем утешение.