От Крыма до Рима(Во славу земли русской) - Иван ФИРСОВ

Прищурившись — солнце било в глаза, — она кив­нула Мордвинову и добавила:

— Радение ваше для нас отрадно. Граф, распоряди­тесь — всем служителям и господам офицерам, назначенным в вояж, выдать жалованье за четыре месяца не в зачет. — Повернулась к Спиридову: — Мы убеждены, господин адмирал, что не позднее утра Кронштадтский рейд пожелает вам доброго пути.

Спиридов утвердительно склонил голову.

Проводив императрицу, Мордвинов подошел к Спи­ридову:

—   Господин адмирал, извольте объяснить, полови­на десанта еще в порту, я сам наблюдал, сверху того бо­ты не пребыли..,

—   Совершенно верно. — Спиридов отступил на ют, увлекая за собой Мордвинова.

—   Я ведь дал слово покинуть Кронштадтский рейд, но не следовать в экспедицию. А рейдов, кроме Крон­штадтского, — Спиридов обвел рукой чуть видневшую­ся местами кромку берега, — немало.

Мордвинов облегченно вздохнул и улыбнулся.

На следующий день эскадра ушла с Кронштадтско­го рейда и, когда с формарса стали еле видны крон­штадтские форты, отдала якоря у Красной Горки.

Девять дней на рейде Красной Горки корабли окон­чательно приводили себя в порядок, принимали де­сант, наконец 26 июля в 4 часа дня эскадра, насчитыва­ющая 21 вымпел, по сигналу флагмана снялась с якоря и легла на курс вест. Эскадра по своему составу была весьма разношерстной. В авангарде шли семь линей­ных кораблей, во главе со «Святославом», с самым мощным по вооружению — 80 пушек, бомбардирский корабль, четыре пинка, два пакетбота, два галиота и четыре бота. По морскому регламенту надлежало всей эскадре держать скорость не выше самого тихо­ходного судна. Но при различном парусном вооруже­нии и столь большой разнотипности кораблей по ход­кости это практически было невозможно. Ко всему в довершение Балтика, еще до выхода из Финского за­лива, встретила эскадру жестоким штормом.

Из Ревеля доставили первый высочайший рескрипт, впервые как к ближнему обращалась Екатери­на: «Григорий Андреевич, 28 числа сего месяца полу­чила я курьера от графа Алексея Григорьевича Орлова с уведомлением, что вся Греция почти в готовности к принятию оружия и что весьма опасается, чтоб сей огонь не загорелся прежде времени, и просит, чтоб флот как возможно поспешил своим к нему приездом и тем поставил его в возможности употребить с пользою жар тамошних нам единоверных народов и не допус­тить их до вящей погибели. Впрочем, поручая вас все­могущему Богу и надеясь на его всесильную помощь в справедливом нашем деле, остаюсь к вам доброжела­тельна».

Открылась сильная течь на двух кораблях, и при­шлось отправить их на ремонт в Ревель. На пятые сут­ки шторма отпели первого служителя, и, скользнув по доске за борт, скрылся в морской пучине белый саван с каменным балластом в ногах. Большая скученность людей, многомесячный запас провизии в бочках на жи­лых палубах при задраенных люках во время шторма, испарения от мокрой одежды сменившихся с вах­ты — все это способствовало возникновению среди мат­росов, особенно первогодков, болезней. По всей эскадре заболело более трехсот человек. Спиридов приказал жечь на кораблях жаровни, одежду при всякой воз­можности сушить, драить ежедневно жилые палубы. Но ничто не могло остановить недуг. К тому же против­ные ветры в Южной Балтике вынудили эскадру лави­ровать и отстаиваться на якорях у острова Борнхольм в условиях непогоды. Пятьдесят с лишним раз кора­бельные священники совершали печальный обряд по­гребения, прежде чем в конце августа эскадра втяну­лась в Копенгагенскую гавань.

Не успели стать на якорь, как от пристани отвалила Шлюпка. На борт флагманского корабля поднялся воз­бужденный русский посланник в Дании Философов. Едва войдя со Спиридовым в каюту, он распалился:

— Господин адмирал, потрудитесь дать распоря­жение немедля на ваших кораблях удалить зловоние, кое достигло королевских покоев даже…

Лицо Спиридова постепенно багровело, а посол про­должал:

— Кроме того, вторую неделю вас ждет послание ее величества, извольте принять.

Он вынул из баула письмо и передал Спиридову. Тот развернул его. По мере чтения краска то сходила с его лица, то вновь выступала малиновыми пятнами.

«Когда вы в пути съедите всю провизию и половина людей помрет, тогда вся экспедиция ваша обратится в стыд и бесславие ваше и мое…»

Спиридов отрешенно смотрел мимо посланника в открытую дверь и на кормовой балкон, где в двух ка­бельтовых над чистенькими, будто на картинке, улоч­ками и домиками плыл монотонный вечерний перезвон кирх…

«Прошу вас для самого Бога, соберите силы душев­ные и не допускайте до посрамления перед целым све­том. Вся Европа на вас и на вашу экспедицию смот­рит…»

Горькая усмешка показалась на лице старого моря­ка. «Начинается… Вся Европа на нас смотрит, а пе­чешься ты больше всего о своей особе».

Спиридов встал, медленно приближаясь к послан­нику, глядел на него в упор немигающим взглядом. Фи­лософов, все время зажимавший нос надушенным плат­ком, уже испуганно смотрел на начальника эскадры.

— Отпишите, ваше сиятельство, ее величеству, что, презирая невзгоды, русские матросы не посрамят Отечество. Пятьдесят четыре из них уже отдали души Богу на переходе, — Спиридов перекрестился. — Упо­ваю на Бога, что и далее мужество россиян не угаснет.

Но море готовило еще немало испытаний. В Северном море продолжался жестокий шторм. Разламывало корабли. На совете командиров решили укрыть суда на рейде порта Гулль. На берег свезли бо­лее двухсот больных матросов. Заболел и Андрей Спи-ридов, состоявший адъютантом при отце.

Из Лондона, загоняя лошадей, примчался русский посол Чернышев, вручил рескрипт Екатерины — не­медля следовать в море. И передал раздобытые карты.

Недавно он получил депешу от императрицы: «Во что бы то ни стало, если Спиридов вздумает зимовать или долго оставаться в Английских портах, изволь вы­толкать его…»

Волей-неволей приходилось дробить силы, идти в Средиземноморье куцым отрядом в четыре корабля, два из них вернулись на ремонт.

К сборному месту эскадры — порт Магон на острове Минорка — пришел в середине ноября лишь флагман на «Евстафии».

Печальными и нерадостными были первые дни отды­ха после полуторамесячного перехода. Через неделю на берегу скончался старший сын Спиридова — Андрей.

* * *

При первых известиях на Дону о снаряжении на Балтике эскадры в Средиземное море многие офицеры приуныли.

— Везет же нашим однокашникам, в настоящем деле потрутся, глядишь, и в Черное море прежде нас нагрянут…

Сенявин по долгу службы должен бы одернуть та­ких подчиненных, но адмирал и сам был такого же мнения. Во время зимних застолий нет-нет да и прого­варивался сослуживцам.

— О вступающих в истинно морскую службу и от­ бывающих ныне в Средиземноморье весьма радуюсь, братцы. Однако, признаться могу вам, что от природы я не завистлив, а нынче, под старость, черт сподобил завидовать нашим балтийским сотоварищам…

Помолчав, обычно добавлял:

— Нам же потребно поспешать, першпектива наша не менее почетна. Камни фундамента закладываем флота Черноморского.

В письме графу Чернышеву, кроме сказанного, с грустью изливал душу. «Они все ведут службу прямо по своему званию, по морю, да и на кораблях, а я как гусар пешком».

Но покуда приходилось мириться и показывать пример рвения по службе. Хотя иногда и в самом деле адмиралу доводилось шествовать по берегу, отыскивая удобные места для будущих стоянок кораблей.

В зиму на Дону ледостав определялся в верховьях к концу осени, на нижнем же течении и в устье уста­навливался в первую неделю зимы.

Сенявин задолго до ледостава шуровал офицеров от­ряда Пущина, обязал их закончить промеры глубин по всем рукавам дельты реки. К началу ледостава на столе у флагмана будущей флотилии лежало полсотни доброт­ных карт с результатами кропотливой работы, тщатель­ных промеров глубин устья Дона. Цифры на ватмане не радовали. Самые глубокие фарватеры не превышали глу­бины 3,5 фута, считай полтора метра. На верфях же со­оружали корабли с расчетной осадкой 4 фута. Прежние опасения Сенявина подтвердились. Не зря же он не одну неделю проторчал в бухте Таганьего Рога. Не откладывая в долгий ящик, изложил свое мнение императрице.

«Будущим в кампании 1770 года на Азовском море судам к зимованию лучшего убежища я ныне не нахо­жу, как в Таганроге, где хоть и видимо есть заведенная отцом отечества вечно бессмертные памяти государем императором Петром Великом гавань, но оная, как ра­зоренная и засоренная, требует возобновления и углуб­ления».

Екатерина II всегда внимательно прислушивалась к мнению опытного моряка и, не откладывая, распоря­дилась Адмиралтейств-коллегий.

«Мое мнение есть, чтоб Таганрогскую гавань отдать в ведомство Сенявину, с тем чтоб ее поставил в такое со­стояние, чтоб она могла служить как к убежищу судам, так и для построения судов, а наипаче галер и других по тому месту судов способных. Я ему дам на первый раз на то и другое 200 000 рублей, а с ним условиться надобно о заведении там адмиралтейского департамента и слу­жителей, по мере тамошней морской силы. В реке Доне же нету никакой способности по ее мелям к построе­нию, или, лучше сказать, к плаванию вниз судов. Глав­ный предмет будущий год на Азовском море, кажется, быть должен для закрытия новозаведенных крепостей, чтоб сделать нападение на Керчь и Тамань и завладеть сими крепостцами, дабы Зунд Черного моря через то по­лучить в свои руки, и тогда нашим судам свободно будет крейсировать до самого Цареградского канала и до ус­тья Дуная… Итак прошу, если совет с вышеописанным согласен, прилежно входить в представления Сенявина и сего ревностного начальника снабдевать всем, в чем только он может иметь нужду и надобность, чем и меня весьма одолжите, ибо Донская экспедиция есть дитя, кое у матери своей крепко на сердце лежит».