Предчувствие беды - Александр Афанасьев

– Что ты предлагаешь?

Андропов помедлил.

– Нужно принимать решение, Леонид Ильич. Иначе мы можем потерять все завоевания афганской революции…

Принимать решение Брежневу не хотелось – он вообще не был сторонником каких-то жестких решение, твердого выбора "или-или". Но обстановка складывалась так, что решение принимать и впрямь было нужно.

– А сам-то ты что думаешь, Юрий Владимирович – Брежнев испытующе глянул на Председателя

– Амин более работоспособен, это отмечают все. Работает до часу ночи, до двух. Но как человек…

Председатель знал, что именно хотел услышать Брежнев…

Брежнев по-старчески пожевал губами.

– Ты вот что… Такие дела надо обдумать, обсудить – потом решать. А то один придет, второй… (Председатель отметил – значит, кто-то уже приходил ). Напишите записку докладную… на Политбюро. Перед этим проработайте все как надо. Вместе с Громыко, Устиновым и … Суслова еще попросите. Как будет готово – на Политбюро выносите и … обсудим. А Тараки на днях будет здесь… я с ним поговорю… Нельзя так.

Разговор этот имел последствия, о которых наверное не предполагал ни один из его участников. Именно по результатам этого разговора впоследствии родилась знаменитая, совершенно секретная докладная записка "О положении в А", подписанная Андроповым, Сусловым, Громыко и Устиновым. Она родится уже тогда, когда не будет в живых Тараки – и именно на ее основании будет принято решение о вооруженном вмешательстве во внутриафганское противостояние. Так начиналась война…

Кабул, городок советников

22 августа 1979 года

Странная все-таки штука – жизнь…

Не знаю, нарочно или нет – но мне представили ту квартиру, где и происходили события, из-за которых мне пришлось в прошлый раз тайно и быстро покидать Афганистан. Квартиру, где убили Андрея Леонидовича…

Не знаю, кто мне подкинул такую подлянку. Возможно, кто-то в посольстве или в аппарате Главного военного советника. Как мне потом сказали – квартира пользовалась дурной славой, в ней никто не селился – и это несмотря на то, что квартир уже не хватало. А насчет подлянок к совзагранучреждениях были большие мастера. Загранкомандировка для советских людей, с зарплатой чеками и с возможностью покупать товары на базарах была раем и каждый стремился к этому раю как мог…

Дали мне должность, ничего не значащую, референта при аппарате ГВС, на пункте управления, который располагался совсем рядом, не то, что минобороны Афганистана, можно пешком утром дойти. Но машину тем не менее за мной закрепили, обычный УАЗ с брезентовым верхом, прыгучий и тяжелый в управлении, но надежный и неприхотливый. Должность моя была хитрой – люди, референтом у которых я был, в основном были на местах, в провинциях, в разъездах – потом я понял, что военные уже тогда на всякий случай (а может и не на всякий случай) готовились к вводу войск, проводили рекогносцировку на местности. Тогда еще было относительно спокойно и на рекогносцировку иногда ездили на простом УАЗике, имея порой один автомат на всех. При этом так ездили люди со званиями генерал-майоров и генерал-полковников, специалисты генерального штаба. Только в местах, которые заранее полагались опасными брали у Афганцев старые БТР 60 ПБ, которые им спихнули в немалом количестве в качестве военной помощи – советская армия перевооружилась на БТР-70 и полным ходом шла разработка БТР-80 с одним двигателем от КамАЗа. Хоть броня этих самых БТР-60ПБ протыкалась бронебойной китайской пулей от АК, все равно, два пулемета, да и сам грозный вид БТРа служили неплохим подспорьем, если случится наткнуться на банду. Банды тогда уже были, но того террора что начался потом тогда еще не было. В основном – на лошадях, со старыми винтовками, иногда с автоматами, китайскими Калашниковыми (они были уже тогда, Китай начал снабжать антиправительственную оппозицию оружием, намного раньше, чем США!) и русскими Калашниковыми. Русский Калашников – значит дезертир, в афганской армии дезертиров всегда было предостаточно, дезертировали целыми подразделениями. Гранатометов и ДШК тогда не было, банды бой с русскими не принимали и при наличии БТР сразу начинали отходить. Легкое тогда было время…

И вот пока все эти люди мотались по афганским горам, я сидел при аппарате и вершил бумажную работу, от которой их никто не освобождал. В любом совучреждении бумажной работы было полно и найти того, кто бы ее безропотно делал было большой удачей. Ну а я, с навыками работы в генеральной прокуратуре Союза умудрялся не только не погрязнуть в горах бумаг, но и найти время для обделывания своих дел – тех, которые поручил мне генерал Горин.

И в посольстве и в аппарате ГВС нашлись люди, которые меня помнили, за спиной не утихал шепот. Все дело было в том, что если человек вольно или невольно во что-то вляпался в предыдущей командировке, неважно виноват он был в чем то или просто случайно влип в историю – больше его за границу не выпускали. "Не оправдал возложенного доверия" – вот как это называлось тогда. Грешить дозволялось детям только очень высокопоставленных особ, не ниже министра, секретаря первостатейного обкома или кандидата в члены Политбюро – вот и начали совзагранработники выяснять, кто же я такой, что меня снова выпустили в загранку, да еще в ту же самую страну, где я влип в историю в прошлый раз. В посольстве была категория людей, которым особенно нечего было делать – вот они и начали узнавать по дружеским связям в Москве. Ничего не узнали – и от этого стали бояться еще больше…

Разгребя за несколько дней гору бумаг и сделав первоочередные дела, я начал думать, как мне выполнить задание. Сделать это было не так то просто.

Для дурака это выглядит просто – снял трубку и позвонил из посольства или аппарата ГВС. Проше некуда – вот только рассчитывать на то, что телефон высокопоставленного офицера Царандоя не прослушивается АГСА, было, по меньшей мере, наивно. А контакт офицера Царандоя с советским сотрудником аппарата ГВС будет отслежен и приведет к провалу агента. Это только на словах СССР для Афганистана был большим старшим братом – на самом деле работа против нас шла вовсю. Иногда следили тайно, иногда почти открыто и все это делалось под предлогом охраны советских специалистов от возможного нападения бандитов. Один из сотрудников КГБ по слухам, обнаружив слежку, открыл по сотрудникам АГСА огонь, потом сказал, что принял их за бандитов. С Москвы же шли успокаивающие шифрограммы – и это в то время когда назревал взрыв. Здесь это видел любой мало-мальски здравомыслящий человек.

Очень негативно сказывалось на обстановке направление сюда большого количества военных и гражданских советников. Это должно было помочь – а на самом деле только вредило. Каждое министерство выбивало по своему направлению возможно большие советнические квоты – чтобы отправить людей в загранкомандировку и дать возможность хорошо заработать. Направляемые советники возможно были сильными специалистами в своей области, но педагогами никакими. Не хватало переводчиков, языки пушту и дари были редкими, их почти никто не изучал до того момента, как "приперло", и за год контингент переводчиков не подготовишь, даже учебных пособий нормальных не было. Низкий образовательный уровень афганцев, сложности с пониманием между подсоветными и теми кто советовал, приводили к тому, что многие советники не учили как делать – а делали за афганцев многое сами. В итоге, афганцы, предоставленные сами себе и разгруженные от повседневной текучки добрыми советниками, начинали заниматься политикой, стремясь содержательно проводить время. Все это было на уровне армии, где любой летеха или прапор мог сказать, что солдат ничем не занятый в течение дня – почти что дезертир…

Приступить к выполнению задания я решил издалека. Как и при любом афганском учреждении, при Царандое был свой советнический контингент. И как раз через "своих", советских мужиков можно было выйти на нужного мне человека. Милиции я тогда еще доверял.

Шанс выдался внезапно. Квартира досталась мне в грязном и запущенном состоянии, два вечера мне пришлось потратить на то, чтобы привести ее в возможно более приемлемый вид. И, как это полагается у русских людей при заселении – проставиться. Тем более, что я только что приехал в командировку, и у меня было еще все свое, советское, о чем мужики, отпахавшим тут по несколько месяцев, тосковали буквально до слез…

Из двенадцати собравшихся – весь наш подъезд мне не был знаком ни один из присутствующих. То ли сменили всех, то ли просто срок окончания командировок подошел, да и не сходился я особо ни с кем в первую командировку. Двое мужиков, занимающихся очистными сооружениями – в Кабуле с этим была проблема и большая, все текло в реку, откуда брали воду и для питья и для всего остального и даже не кипятили. Один чех по имени Мирослав, учившийся в МАДИ* и говоривший по-русски лучше любого русского – он налаживал станцию технического обслуживания автомобилей Татра, которые начали сюда поступать в большом количестве. Остальные все в погонах. Военные и двое – милицейские, то есть те, которые мне и были нужны…