Ботфорты капитана Штормштиля - Евгений Астахов

Тошке всегда казалось, что кричащие на Турецком базаре люди вот-вот подерутся. Весь базар передерется. Потому что так кричать можно только перед самой дракой.

Но драться никто и не думал. Для этого просто не было никаких причин. Перепелов покупали все же по пять рублей за пару, никого не уводили в сумасшедший дом, и английские кованые крючки, блестящие и тонкие, словно сработанные из серебряной паутины, мирно перекочевывали из одного кармана в другой.

Среди этой беспокойной, размахивающей руками и надрывающей себе горло толпы степенно прохаживались люди, говорящие только шепотом. Время от времени они боком, как крабы, подходили к кому-нибудь, кто, по их мнению, мог оказаться покупателем; отвернувшись в сторону, шептали граммофонными голосами:

— Лезвия «Жиллет»?.. Итальянские чулки?.. Швейные иголки?.. Камни для зажигалок?..

Отвечать было не обязательно. Шептун расценивал молчание как отсутствие интереса к его чулкам и иголкам и шел себе дальше со скучающим видом человека, случайно затесавшегося в эту базарную толчею.

— Если я еще раз узнаю, что ты шатаешься даже где-то возле Турецкого базара, я брошу все и уеду обратно в Нефтегорск! — Мама смотрела на Тошку страдающими глазами. — Не забывай — у меня больное сердце.

Тошке было известно, что мамино сердце не в порядке лишь по его вине. И что усатая соседка, живущая в квартире напротив, непременно сообщит всему дому о том, что:

— Опять видела сынка нового главного бухгалтера на Турецком. И чего он туда только ходит, какой имеет коммерческий интерес?

У самой у нее интерес был особый: она торговала всяким перешитым барахлом, и ее низкий, басовитый голос с утра и до темноты гудел над тесными базарными рядами. Он словно сигналы буйка, поставленного у рифов, помогал Тошке своевременно обойти опасное место.

Что же касается интереса, то у Тошки он тоже был. Свой собственный, не коммерческий интерес. Ему нравился разноязычный гомон, диковинные вещицы, разложенные на подстилках из мешковины, лихие песни шарманщика и потрясающие рассказы подгулявших рыбаков.

— Раз невод мы выбирали за Нижним мысом. Ну, знаешь, где кривой Тарас в прошлом году трубку потерял. Захожу в воду — во! — по колено только. Он меня хвостом — хрясь! — во! — до кости! Сапог свиной кожи, подклейку, брюки с диагонали и еще до самой кости. Во! Багром зацепили — скат, гадюка такая! Сам с колесо, а хвост две четверти, как ножовка. Доктор с иголкой вокруг бегает, шить, говорит, ногу буду. А я ему говорю: «Иди ты, швабра в халате, рыба ж уйдет!»

— Откудова это доктор за Нижним мысом взялся? — сомневались слушатели.

— Откудова взялся, там его уже нет, — смертельно обижался рассказчик и тут же замолкал.

А Тошка смотрел на его сапоги из свиной кожи, на изъеденные солью руки с короткими растопыренными пальцами и видел, как тащат багром на берег пучеглазого ската, как лупит он по воде зазубренным страшным хвостом и льется кровь на желтый, скрипучий песок...

Кроме всего прочего на Турецком базаре, как известно, находилась красильня, в которой работал Бобоська.

После столкновения с Сушеным Логарифмом открыто появиться у красильни было небезопасно. Поэтому Тошка хитрил: пробегал мимо, прячась за едущий по улице фаэтон. Фаэтон ехал медленно, пробираясь сквозь людскую толчею по узкой, мощеной булыжником мостовой. Черноусые фаэтонщики в широких казакинах, собранных у пояса в великое множество складок, кричали густыми голосами:

— Хабарда-а! Стороны-и-ись!..

Сзади, уцепившись за рессоры, висели мальчишки. Время от времени извозчик, не оборачиваясь, хлестал длинным кнутом по задку фаэтона. Мальчишки с визгом осыпались на мостовую. Лошадь в черной сбруе, украшенной медными бляшками, черные лаковые борта фаэтона, черные казакины кучеров, хрустальный блеск фонарей — все это было невероятно красиво. Тошка бежал рядом с фаэтоном, вдыхая сытный дух, исходивший от лошадей.

— Хабарда-а!..

Вот и знакомый раствор. В его туманной глубине маячила фигура Сушеного Логарифма, на пороге, оседлав расшатанный стул, сидел Серапион. Бобоськи нигде не было видно.

Добежав до угла, Тошка остановился, перевел дыхание.

— Аба, извозчик! — Трое молодцов в широких клешах, обнявшись, стояли поперек улицы. — Извозчик! На луну, вокруг луны и обратно, сколько возьмешь?

— Хабарда!!!

Лошади косили из-под шор умными карими глазами, молодцы с хохотом расцепляли руки, и фаэтон, плавно покачиваясь выкатывался на набережную. Под его сложенным в гармошку верхом, ухватясь за рессоры, гроздьями висели мальчишки.

А Бобоськи все не было. Исчез куда-то Бобоська. Тошка возвращался в пеструю толчею базара, где все так необычно: и голоса, и краски, и запахи — все так непохоже на далекий, пыльный и притихший от сухого зноя Нефтегорск.

— Рыба! Рыба! Совсем живой рыба! Сам удивляюсь...

— Аба, виноград! Черный, как глаза молодой невесты, сладкий, как песня соловья!..

— Губки! Губки! Греческие губки!..

— Лески, крючки, грузила! Лески, крючки, грузила!

— Хабарда-а!..

Тошка снова пристроился за фаэтоном.

— Ты куда бежишь, Топольков? — неожиданно раздался строгий и странно знакомый голос.

«Кто это может быть? — подумал Тошка и остановился. — Да ведь это Кло! Неужели и вправду Кло?»

Он медленно, точно боясь спугнуть догадку, обернулся. Кло стояла у дверей овощной лавки и улыбалась ему.

— Что, испугался? Подумал — Буратино, да? А скажи, здорово я умею кричать ее голосом?

Буратино — это учительница биологии. Она классный руководителей у нее длинный, острый и красный нос и дребезжащий голос. У Кло совсем не получается так. Вовсе не похоже. И все же Тошка кивнул головой:

— Точь-в-точь Буратино... — В одной руке у Кло сумка с продуктами, в другой зажат кошелек. — Ты с базара?

— Да. А ты?

Тошке не хотелось врать. Он рассказал Кло, что ищет друга, но подойти к красильне не может, так как у него крупный конфликт с одним из руководителей этого химического предприятия.

— Ну, давай я подойду, — предложила Кло.

— А как?

— Очень просто. Как заказчица. Держи! — сунув Тошке сумку, она с независимым видом зашагала по тротуару.

— Здрасте! — сказала Кло, подходя к красильне и останавливаясь перед стулом, на котором дремал Серапион. Мне нужно...

— Мне тоже нужно, дорогой. Краска нужно, ацетон нужно, то-се, — перебил ее глава красильни. — Нет ничего, заказов не принимаем. Зайди в начале месяца, посмотрим.

— Мне нужен ваш работник, который разносит... Ну, это, по домам, в общем.

— Тоже нету.

— А когда он будет?

— Через три дня, — ответил Серапион и вдруг спохватился. — А тебе зачем? Ты кто такой?

— Инспекция, — небрежно бросила Кло и, повернувшись, пошла прочь.

— Ва! Инспекция! Вернись обратно, мадам инспекция, я тебе нос вытирать буду. Что за нахальный молодежь пошла!..

Издалека увидев Кло, Тошка пробился к ней сквозь толпу.

— Через три дня будет. Проболтался ваш Скорпион.

— А откуда ты это знаешь, что он Скорпион?

— Просто похож на скорпиона и все, — Кло загадочно усмехнулась. — Остроносый, колючий какой-то и злюка вдобавок.

— Мы его тоже Скорпионом прозвали...

— Донесешь мне сумку до дома? А то знаешь какая тяжелая?

— Конечно, донесу!

Они пошли по улице, ведущей к порту.

— Рыба! Совсем живой рыба!..

— Раковины с морским шумом! Кому раковины с морским шумом? Шум бесплатно!..

— Перепелки! Перепелки! Перепелки!..

Горит над мачтой Южный Крест,Под килем — океан.Кто не забыл своих невест,Кто не забыл своих невест,Те вновь вернутся к нам...

Кло и Тошка остановились. Шарманщик крутил медную ручку и пел надтреснутым голосом. На его плече, закрыв глаза, сидела маленькая облезлая мартышка. Ее розовые перепончатые веки подрагивали, тонкие губы были печально сжаты, Шарманщик вовсю крутил ручку, дергая плечом, и обезьяна, чтобы не упасть, хваталась сморщенной лапкой за его картуз.

— А я тоже выдумываю песни, — неожиданно сказал Тошка. — Тоже про моряков. Вернее, про одного моряка.

— Про какого?

«Рассказать бы ей все, — в который раз подумал Точка. — И про Штормштиля, и про Клотика, который так похож на нее, и про бутылки, и про ботфорты. И заодно уж про Бобоськину беду...»

Ужасно Тошке захотелось рассказать все, но он пересилил себя.

— Да так, один моряк. Старинный еще. Он не любил злых и жадных людей. И плавал на клипере...

— Слушай, девочка!

Кло оглянулась.

Толстощекий дядя в фуражке из мочалы таинственно поманил ее пальцем, Он держал палец у самого своего носа. Тошка знал толстощекого. Это был известный на Турецком базаре «шептун».

— Заграничный шелковый ленты есть. Для косов. Недорого, — зашептал он на ухо Кло. — Очень красивый. Нада?