Тысячеликий демон - Ростислав Левгеров

– Коренников, чтоль, княже? Ну, коли вскачь пойдём, то к завтрему вечеру придём. После обеда, где-то так. Тама ихняя первая весь – Столбовой двор, или Столбняк. Вот тама столб, как столб! Широкий, аки гора, но не такой высокий… Обломленный.

– Все, хватит разговоров. – Горыня дрожащими руками дёрнул за поводья. – В путь!

Жертвенник пролегал по пересечённой местности. Лес курчавился на крутых холмах. По дну долин текли бесчисленные ручьи и мелководные речушки. В чаще поблескивала на солнце серебристая гладь тихих заводей и заросших камышом и ряской озёр.

Чёрный Зуб уже не улыбался. Он хмурился всё сильнее, оглядывался по сторонам, вздрагивал, хватаясь при этом за секиру, висевшую на поясе.

– Чего он шарахается, ведь невидно никого? А, Меченый? – спрашивал Чурбак.

Злоба удивительно тихо (для себя) отвечал:

– Ежели Зуб что-то видит, значит, так оно и есть. Он никогда не ошибается.

Отряд долго искал подходящую опушку для ночлега. Ночевать прямо в лесу, среди деревьев было опасно, невидимый враг мог так же незаметно подкрасться к спящим. Опушку так и не нашли, пришлось встать на бугристом холме, поросшим редким кустарником. Кусты вырубили, наспех соорудили что-то вроде частокола: криво и нечасто воткнутые в землю колья угрожающе смотрели остриём в лес.

– Хоть одну птицу за весь день кто-нибудь заметил? – неожиданно спросил Девятко у воинов, сгруппировавшихся вокруг одного-единственного костра. – Шагра будто вымерла…

– Сейчас ночь, – вторил ему Зуб. – Волков не видать, как и прошлой ночью. Не нравится мне это…

– Вот это действительно странно, – задумчиво вывел Девятко. – Ежели даже волков нет… что ж за нечисть здесь завелась?

Ночь прошла спокойно, только таинственный крик снова эхом отзывался на голоса людей. Все были встревожены, чутко дремали, нервно сжимая рукоять меча. Искра спала в повозке, примостившись между сундуками с приданным, за спиной своей служанки, обняв Буяну за талию и уткнувшись головой в её пахнущие травами волосы. Княжна устала за целый день, устала от быстрой скачки, устала от кажущегося ей надуманным врага. Она боялась, но чаще злилась; нервно кусала губы; всё время порывалась выехать вперед и пуститься вскачь. Искре мучительно хотелось кому-нибудь нагрубить, как будто какой-то чертёнок колол её в самое сердце, но приступы ярости быстро проходили и она, в который раз, тупо отдавалась изматывающей скачке по изогнутой, изрытой дороге.

Она проснулась среди ночи, так легко, словно и не было позади трудного жаркого дня. Откинула полог фургона. Человек десять стояли на посту, угрюмо и тяжело вышагивая среди кольев. У подножья холма деревья окутывал туман. Неестественный, бледно-молочный туман, он как паутина оплёл стволы деревьев.

Искра вылезла из повозки, и… очутилась одна. Ни дружины, ни коней, только частокол, обвитый засохшим плющом… Под ногами в воздушную пыль разлеталась сгоревшая трава; внизу, в безмолвной скорбной мольбе воздевали к неприветливому темному небу свои обугленные ветви почерневшие искривлённые деревья. В воздухе носился свистящий, как обезумевший старик, ветер, разнося запах гари и смрад разлагающихся тел. Среди деревьев бесшумно двигались тени. Сгорбленные страшно исхудавшие люди шли друг за другом. Шли и шли – обречённо, безжизненно. На мумифицированных лицах бездонно чёрные, немигающие глаза глядели себе под ноги. Искра, чувствуя, как панический страх охватывает её, затравленно оглянулась. Внизу она заметила шевеление – там были другие существа: маленькие, пузатые, с непропорционально длинными и невероятно тощими руками и ногами, они ползли по земле; на мёртвенно-бледных лицах огромные горящие огнём очи не отрываясь смотрели на девушку.

Искра захотела закричать, она в ужасе заметалась по холму, ища спасения, и вдруг наткнулась на… сову.

Неясыть сидела на березовом колышке и невозмутимо вертела головой; антрацитовые очи равнодушно и холодно взирали на странные создания, крадущиеся по склону холма.

Девушка какое-то время остолбенело разглядывала птицу. Потом, когда гнев, мгновенно охвативший её, готов был вырваться наружу, сова улетела. Она отчаянно взмахнула руками, пытаясь сбить птицу, или же поймать её, и… проснулась.

Глава 5. Искуситель

Где-то громко хлопнула упавшая на пол книга. Звук расплылся по необъятной царской библиотеке, потревожив, кажется, все её затаённые уголки. В тёмные лабиринты из массивных буковых стеллажей влился едва слышный ветерок, чуть встревоживший паутину, окутавшую бесчисленные толстенные фолианты. Слабый свет, пробивавшийся сквозь покрытые многолетней пылью фасадные окна, привносил ощущение заброшенности в это полузабытое место.

Ещё один шорох разорвал вечно дремавшую здесь тишину. Всё, магия книг, витавшая в библиотеке, словно лесная фея, возмущённо вздохнув, испарилась.

Престарелый Нестор продолжал немощно возиться в недрах своего заплесневевшего царства – Андрей слышал его свистящее усталое дыхание; негнущиеся, узловатые пальцы шелестели по пожелтевшим страницам.

Андрей его редко видел. Иногда он вообще сомневался в существовании библиотекаря. Только так некстати возникающий шум напоминал ему о том, что он есть. "Он существует! – усмехнулся Андрей. – Точно так же, как единорог или горные тролли". Когда между стеллажами мелькала его белоснежная борода, он ощущал себя словно в сказочном лесу, похожим на Дамхон.

Андрей, сын великого князя Воиградского Мечеслава, распрямил спину. Шея побаливала – это ничего, но если он повернёт голову в сторону, сильнейшая боль опять пронзит его; её стрелы молнией вонзятся в мозги, у него выступят слёзы, задрожат пальцы, живот скрутится в судорожный комок. Этого не избежать. Левая рука, как впрочем, и вся левая сторона тела, останется безжизненно и отрешенно лежать на столе, рядом с книгой, которую Андрей читал весь сегодняшний вечер.

Хорошо. Вот сейчас. Главное сосредоточиться. Услышать эту пульсацию, бьющую твоё искалеченное тело, увидеть кипящую лаву, растекающуюся по нервам. От этого можно даже получать удовольствие, если сильно постараться. Наконец, он решился. "Где моя трость? – испуганно подумал Андрей в последний момент. – Нет, пока не вставай, не надо".

Рука стиснула истертую рукоять трости. "Почему мне всегда хочется подняться в эту минуту? – размышлял князь, прислушиваясь к стихающей боли. – Упаду, и буду лежать на полу, как рыба на берегу. Старика испугаю. Хотя, тогда, может быть, я наконец-то услышу его голос?"

Андрей с облегчением откинулся на спинку кресла. Все, боль прошла. "Когда-нибудь я так и останусь здесь, застывший, похолодевший, точно статуя Всеслава в саду".