Колыбель ветров - Теодор Бенк

- Этим же способом избавляются и от ворчливой жены, - пошутил Диркс.

Многое из того, что рассказал нам старик об использовании лекарственных растений, было совершенно ново. Дальнейшие поиски в этом направлении могли бы привести к поразительным открытиям, потому что немало наших современных чудесных медикаментов ведут начало от подобной примитивной фармакопеи.

Пока он говорил, мы с Бобом записывали каждое его слово в блокнот. Неожиданно Диркс умолк, потом вдруг засмеялся и сказал:

- На сегодня хватит. Может быть, потом расскажу еще.

Наша беседа закончилась.

Перед уходом я попросил у старика Диркса позволения сфотографировать его на фоне навеса для вяления рыбы, на что он очень охотно согласился и даже улыбался в объектив, словно актер, привыкший позировать. Когда мы уходили, он закричал вслед "погодите, погодите!" и быстро заковылял к себе в дом, а через минуту появился, сияя улыбкой, со старым, помятым Истмен-Кодаком-116 в руках. Затем он попросил нас установить его фотоаппарат так, чтобы и он мог нас заснять.

После нашего визита к старику Дирксу я заметил, что атханцы изменили свое отношение к нам. Казалось, что теперь все относились к нам дружелюбно. Нас стали навещать даже те, кто раньше и не подходил к нашему дому.

- Вы едите с нами вместе, стараетесь ничем не выделяться. Вы нравитесь нам, - говорили они.

Мы с Бобом завоевали дружеское расположение этих людей тем, что садились с ними за один стол. Раньше я не понимал, насколько было важно соблюдать подобную вежливость.

Белые, в частности американцы, сплошь и рядом полагают, что люди других рас и национальностей, все, кто отличается от них цветом кожи, якобы не столь чувствительны к обидам, как они сами. А может быть, наоборот, мы считаем так потому, что сами по своей натуре менее обидчивы, чем другие народы.

Но алеут прекрасно понимает, когда его оскорбляют, и, будучи живым человеком, возмущается и немедленно платит за обиду обидой. Большинство белых, с которыми алеутам приходилось соприкасаться, не считались с их самолюбием, отчего у алеутов выработались недоверие к белым и постоянная готовность к самозащите.

Клара рассказала нам о книге, которую недавно написала белая женщина, прожившая некоторое время на Атхе. Она излила в ней всю свою нелюбовь и отвращение к алеутам. В резких выражениях описала она только их худшие стороны. Алеуты восприняли такой поступок как прямое оскорбление их народа и его образа жизни. Они не могут забыть этого.

Алеуты выработали способы расплаты с белыми за их пренебрежительное отношение. Они не выдают своей обиды и не доводят до открытого столкновения, которого предпочитают избегать. Но, оставшись в кругу своих, они сами высмеивают белого, нанесшего им оскорбления. Тут не обходится без самых презрительных эпитетов: зачастую внешний облик жертвы описывается самыми неприглядными красками. Белый человек, которого они невзлюбят, всегда будет испытывать среди них неловкость, и если он идет следом за молчаливой группой алеутов - они будут делать вид, что не замечают его. Стоит же ему обогнать алеутов, он услышит перешептывание, а затем громкий смех.

Другой распространенный прием заключался в том, чтобы, прикинувшись другом, терзать приезжего, передавая ему несуществующие сплетни, вплоть до явной выдумки. Конечно, потом эти сплетни, ложь и то впечатление, какое они произвели на жертву, расписываются и излагаются в кругу своих со всяческими подробностями. Таким образом, если алеут и не может дать отпор белому в открытую, то он по крайней мере сумеет сделать своего врага смешным в глазах всей общины.

Спустя некоторое время после моих визитов к Андрею и старику Дирксу, когда я работал дома, Кулачи, наш юный атхинский осведомитель, проговорился, что народ "дурачит нас", сообщая неверные сведения.

- Дурачит нас? - спросил я удивленно. - Как это понять?

- Они не хотят, чтобы вы и другие доктора что-нибудь узнали, а некоторым просто нравится обманывать, когда вы задаете вопросы. А потом они об этом рассказывают и над вами смеются. - Кулачи был доволен собой. Моя недогадливость делала меня объектом шуток.

А я-то удивлялся, почему собранные нами сведения столь противоречивы! Я относил это сначала за счет омонимики алеутских слов или их устаревшего значения. Боб же высказывал предположение, что люди, информирующие нас, не слишком точны: таким образом, он был ближе к истине.

Мы оказались жертвами алеутской игры "Дурачь белых", которой они выражали свой протест. Представляю, как они радовались, что и впрямь провели вторую экспедицию.

Вскоре мне стало ясно, что многие местные жители, охотно вызывавшиеся помогать нам, в большинстве случаев сами оказывались малосведущими в интересовавших нас вопросах. Просто они проявляли любопытство ко всем этим делам не менее нас самих, но при этом старались выглядеть "всезнайками", вплоть до того, что сочиняли на наши вопросы любые ответы, лишь бы только не выдать своей неосведомленности. Кроме того, пока я не побывал в доме у Снегирева и не показал искренности наших чувств, алеуты не верили тому, что мы рассказывали о целях нашего приезда. Старик Диркс даже наказывал всем и каждому не сообщать ничего, что могло быть использовано с целью выставить алеутов отсталыми или глупыми.

К счастью, во избежание подобных неожиданностей мы прибегали к некоторым общепринятым мерам предосторожности. Для порядка мы подвергали проверке все сведения, которые нам сообщались. Теперь, советуясь с несколькими надежными и осведомленными алеутами, такими, как Андрей, мы могли быстро разоблачать отдельных обманщиков. Разговор с Кулачи послужил нам уроком: в дальнейшем мы никогда не принимали на веру ни единого слова даже из уст самых сведущих людей, с которыми нам приходилось сталкиваться, не сверяя полученных данных с сообщениями еще одного-двух информаторов. Но это оказалось излишним. После моего посещения старика Диркса нас никто уже не пытался вводить в заблуждение. Похоже было на то, что жители Атхи отнеслись к нам благосклонно.

ГЛАВА XII

Вскоре после нашего приезда в деревню мы стали развлечением для детей. По-видимому, гарвардцы в часы работы прогоняли их от себя, и они переключились на нас. Куда бы мы ни шли, по пятам за нами следовала стайка безнадзорных ребятишек в лохмотьях. Когда мы засушивали растения, они заглядывали через спинки стульев, непрерывно сопя носами прямо нам в уши. Если мы выходили на экскурсию, они весело бежали впереди, подобно своре щенков, и всегда умудрялись сесть как раз на те образцы, которые мы искали. Когда мы не пускали их в дом, они глазели через окна, а оказавшись в помещении - трогали и рассматривали все наши вещи.

У этих ребятишек всегда был неисчерпаемый запас вопросов. Когда мы делали вид, что не замечаем их, они стояли небольшими кучками поблизости и следили раскосыми глазами за каждым нашим движением, то хихикая, то переговариваясь картавым шепотком, что больше всего и раздражало нас, так как мы не понимали по-алеутски и не знали, о чем они шепчутся. Наконец, их поведение стало мне так действовать на нервы, что, начиная заниматься делом, я выгонял их из дому. Зато Боб любил этих ребят всех до единого и легко сносил их присутствие. Что касается детей, то они боготворили Боба. Он был большой, сильный, добродушный и постоянно шутил с ними.

Один мальчик по имени Джой представлял собой экземпляр особого рода. У него была манера неожиданно выскакивать из каких-нибудь потайных мест. Иногда я просто пугался. Случалось, что я работал один в темном доме, прессуя растения при мерцающем свете единственного фонаря, а этот смуглый мальчонка внезапно с диким криком выскакивал из темного угла и тут же со злым смехом убегал. Еще он любил чем-нибудь кидаться. Частенько во время работы в поле в нашу сторону неожиданно летел камень или старая рыбья кость, а Джой стремглав убегал по дорожке, смеясь и торжествуя.

Впервые я встретил его на следующий день после нашего приезда в деревню. Он подкрался ко мне сзади и ущипнул через штаны ржавыми клещами. По словам Михи, мне еще очень повезло. Желая привлечь чье-либо внимание, Джой прибегал и к более опасному оружию.

Возможно, что его поведение объяснялось своими причинами. Он был одним из тех немногих встретившихся мне алеутских детей, которых взрослые сурово наказывали. Большинство алеутских ребят не знают наказаний, и они самые счастливые дети на свете. Родители почти не вмешиваются в то, где они бывают и что делают. Стоит им очутиться утром за порогом - и весь день напролет они предоставлены самим себе, а домой возвращаются только для того, чтобы есть и спать.

Одна из любимейших игр алеутских детей - скатываться с головокружительной быстротой с крутых, поросших травой склонов; второе место в их развлечениях занимает борьба. Такого рода игры и полнейшее невмешательство родителей, очевидно, приучают малышей стоически относиться к порезам и синякам. Когда ребятишки, играя и кувыркаясь на улице, ушибаются, алеутские матери не очень тревожатся. Жаль, говорят они, но ребенок должен привыкать. Как же иначе наши дети узнают, что может причинить им боль?