День цветения - Ярослава Кузнецова

Иргиаро тихонько объяснял, что здесь нельзя больше оставаться, и поэтому…

Я подошел:

— Ты как?

Маленькая Марантина поднялась с лавки.

— Герен?

Я перехватил ее, усадил на табуретку.

— Иргиаро, дай, пожалуйста, мазь.

— Эту? — он достал из пояса вчерашний мой подарок.

— Да. Спасибо. А ты сиди смирно. Пациент.

Едва успел обработать губы и, на всякий случай, нос, как Маленькая Марантина оживленно заявила:

— Мне, между прочим, снились Холодные Земли. Горы, много снега, башня какая-то черная. Твое тлетворное влияние.

Да, ей в самом деле стало легче. Это хорошо.

— Знаю, — улыбнулся я, — Я тоже там был. Резервом.

— Не поняла, — нахмурилась Маленькая Марантина, — Где?

— В твоем сне. Резервом. Тебя вела Йерр, а я был у нее резервом.

Мы уже пойдем, Эрхеас. Подождем около большого вессарского дома.

Хорошо. Только будь поаккуратнее, Йерр.

Конечно, Эрхеас. Не надо волноваться. Мы придем в Старый дом. На самый верх, так?

Да, маленькая.

Йерр снова улыбнулась мне и всем остальным — она улыбалась им всем — каждому в отдельности… что-то с головой у меня? Или с глазами?..

Маленькая Марантина полезла щупать пульс Ульганару.

— Он выживет, не бойся, — сказал я, а Йерр мягко погладила хвостом плечи Маленькой Марантины и ушла.

Я оттер наше светило лекарской науки, нагнулся над Гереном.

— Как ты?

Больной ответствовал мне нечто малоразборчивое на ашсшарахр с сильным вессарским акцентом.

Летери

Можа, я и зазря на старого господина Мельхиора грешил, но ведь ни бабка моя, ни господин кровавый наследник в замыслах его злокозненных ни на миг не засумлевались. А мне батька когда еще наказывал — слушай бабку, паренек, Радвара наша страсть какая мудрая — а бабка, хошь и глядит в рот кровавому наследнику, да свое собственное мнение тож имеет, иначе с чего она, скажите, Чешуйки-то взбаламутила?

С этим двинул я в Треверргар — послушать и посмотреть, что тама затевается, и ежели казнь готовят, то когда? Хваты на воротах пропустили меня без всяких, они и сказали, мол хоронят нынче господ, беги, говорят, как раз попрощаться успеешь. Такие люди эти хваты — не злые вроде бы, душевные даже, да только куда все девается, когда господин Мельхиор пальцем своим покажет?..

Побег я к склепу, а он у нас как раз под капеллой выстроен, господа вниз уже все спустились, а слуги у дверей полукругом стоят, бабы плачут, мужики молча головы склонили, шапки в руках мнут. Годава меня углядела из-под тряпицы, коей глаза вытирала, хотела к себе прижать, да только увернулся я и к самым ступеням подобрался. Слышу — внизу отец Дилментир из Истинного Закона читает:

— … и рек Альберен Златое Сердце такие слова: " Да не поглотит вас скорбь ваша в горестях ваших, да не померкнут очи ваши в самый черный час, ибо горести ваши и потери — лишь испытания бессмертной души на смертном пути, как морозы и вьюги — испытания на пути года…"

Потом слышу — голос женский, чтение перебивает:

— Господин Мельхиор, — приглушенно, — Господин Мельхиор, что случилось? Что с вами? — и во всю мочь:- Позовите врача! Где врач? Скорее!

И забегали там, внутри, зашумели, отец Дилментир замолкнул, вместо его женщина раскричалась:

— Что? — кричит, — Дышит, да? Пульс есть? Отойдите же, не напирайте, ему нужен воздух! Рейгред, не суетись! Расступитесь! Эй, у носилок! Взяли разом! Выносим!

По ступенькам вверх побежали — носильщики с креслом старого господина Мельхиора, рядом с креслом — доктор в черной мантии, за доктором — госпожа Агавра, следом еще пара слуг. Мельком усмотрел я господина Мельхиора в кресле — ворот напрочь разорван, грудь настежь, голова по подушке катается, а сам весь какой-то белесый, желтушно-серый, как сходящий синяк, в пятнах, страшный, как смертный грех…

Людей на улице по сторонам размело, носильщики с креслом, госпожа Агавра и доктор в мантии — все за угол свернули, к крыльцу, а из склепа господин мой Рейгред выскочил, а за ним господин мой Эрвел. Взял он брата за плечо и вниз потянул.

— Ты ему сейчас ничем не поможешь, — говорит, — Если это опять удар — значит, судьба его такая. Положим рядом с отцом.

— Нет, — молодой господин отвечает, — Доктор сказал — сердце. Может, выкарабкается.

И ушли они вниз. Но не долго там пробыли, отец Дилментир читать боле не стал, только помолился коротко, слышал я еще как крышки каменные на каменных гробах задвигают, да гробы эти по местам расставляют. До того в склепе только два места заняты были — старым господином Алавиром, да госпожой Миреной, молодых господ матерью.

Потом вышли все наружу — и отец Дилментир, и отец Арамел с Варселом своим, и госпожа Кресталена с дочкою, и господин Ровенгур, а опосля всех — господа мои Рейгред с Эрвелом. За ними и слуги потянулись.

Думал я за отцом Дилментиром увязаться, а то и спросить его напрямки, что, дескать, затеяли тут над батькой моим учинить, но к ему кальсаберит этот намертво прилип, отец Арамел который, а я его все одно боюсь, хоша господин Мельхиор его и ребилити… лебирентировал, отпустил, в смысле, из-под стражи, вроде как не виноватый он, а господин дознаватель вроде как ошибся… Потому и решил я сперва поближе к молодым господам держаться, послушать, что они меж собой толкуют.

А тут как раз господа мои Эрвел с Рейгредом из толпы вышли, молодой Рейгред говорит капеллану:

— Вы в дом идите, а мы с братом еще помолится хотим. Правда, Эрвел?

Тот кивает, и отец Дилментир тож вместе с им кивает:

— Помолитесь, дети мои, да пребудет с вами любовь Господня.

Возвернулись господа мои к капелле, а за ими, смотрю, еще парочка топает, признал я парочку эту, ране они за господином Улендиром как привязанные ходили, телохранители, значит. Вошли господа мои в капеллу, а телохранители снаружи остались, ворота подпирать. Догадались небось, что неча им внутри делать, нехорошо это — во время молитвы господам в затылок дышать.

Растерялся я сперва, а потом и смекнул — а что, если господа мои в капеллу не молиться пошли, а друг с дружкою с глазу на глаз побеседовать, от чужих ушей подале? Хитрость такая в духе господина моего Рейгреда, разве нет? Коли так, не пойду я через ворота мимо телохранителей, а взгляну, не открыта ли дверца южного притвора?

И все по-моему вышло. Пробрался я через притвор в боковой неф, пригляделся в полумраке — сидят господа мои в центре ряда, почти у самого алтаря. Головы друг к дружке склонили, а о чем шушукаются — не слыхать. Ну и стал я тогда на карачки, и пополз промеж скамей, так, чтоб за спиной у их оказаться, и послушать, о чем они таком таинственном беседуют, в пустой капелле сидючи? А как расслышал, какие они речи ведут, так и рот разинул: