Том 6. Наука и просветительство - Михаил Леонович Гаспаров

позитивизма и «самодовлеющего успокоенного неокантианства» (шпилька А. Белому, именно неокантианством побужденному к исследованию феноменов стиха) еще не дошла до «бури и натиска», религия переживает эту стадию (экстремистски противопоставляя себя остальным формам культуры), а искусство, к счастью, уже миновало ее и должно скорее разделываться с наследием Диониса («который, расставаясь с Аполлоном, становится по необходимости „сомнительным и лживым идеалом“»). Дионисийская эмоциональность и порыв к бесконечности претят аполлинической завершенности – отсюда протест Метнера против соответствующих пассажей статьи Недоброво. Но Белый, лишь через силу приневоливавший себя к метнеровскому аполлиническому идеалу, заступился за Недоброво, а терять такую силу, как Белый, «Мусагету» было невыгодно, и Метнер не стал настаивать. Но недолговечность «мусагетского» культурного союза уже предугадывалась.

В следующем, втором номере «Трудов и дней», как сказано, за статьею Недоброво следовал его же отчет о последних заседаниях «Общества ревнителей художественного слова»134. Их было три; два из них имеют к нашей теме ближайшее отношение.

Заседание 28 января 1912 года было посвящено рассказу А. Белого о работе его московского «Ритмического кружка» и о совершенствовании его исследовательской методики после «Символизма». Недоброво с удовольствием констатирует, что установлено «более справедливое отношение к отдельным метрически правильным строкам, которые теперь уже не представляются чем-то вроде ритмических провалов, но включаются в общую структуру ритма»135. Но тотчас за этим следует невинное, с первого взгляда, сообщение: «Б. Н. Бугаев указал в частности на изобретенный членом кружка А. Барановым способ путем вычисления некоторого отношения между строками, как метрически выдержанными, так и содержащими отступления от метра, выводить числовые для каждой строфы показатели и на основании их вычерчивать кривую ритмической волны всего стихотворения». Мы знаем: это была та знаменитая формула n – ¹/n, которая увлекла Белого на совершенно новый путь исследования ритмики – не в статике «ритмических фигур», а в динамике «ритмического жеста», в безостановочном движении, чуждом всякого аполлинического покоя. Идейной опорой нового метода стала для Белого эвритмия Р. Штейнера, антропософское увлечение повлекло разрыв его с Метнером и «Мусагетом», и завершением нового направления его работы стала через пятнадцать лет незаслуженно мало оцененная книга «Ритм как диалектика» (1927, изд. 1929). В терминологии Метнера это увлечение должно было выглядеть преступным возрождением дионисийства.

Заседание 18 февраля 1912 года «было посвящено чтению и обсуждению докладов В. И. Иванова и Б. Н. Бугаева о символизме», которые легли в основание статей их в предыдущем номере «Трудов и дней». В. Пяст и В. Чудовский «говорили как, в основном, единомышленники докладчиков», но Д. В. Кузьмин-Караваев «усматривал в мыслях докладчиков призыв поэзии к достижению не соответствующих ей целей», С. Городецкий «находил, что символисты самораспинаются в своем стремлении в запредельную даль», и Н. Гумилев «также заявил о своем отрицательном отношении к символизму»136. Это значило: «фактически было провозглашено создание нового литературного направления – акмеизма»137; название его, как известно, устно было декларировано в декабре 1912 года, а печатно – в январе 1913-го. Неизвестно, читали ли выступавшие Гумилев и Городецкий еще не вышедшую статью Пяста «Нечто о каноне», но они могли бы подписаться под тем, что в ней говорилось о Боге и его творении как «единственном исполнении канона»: после этого поэзии не нужны были иные миры и достаточной становилась земная красота. В терминологии Метнера это, вероятно, выглядело преступным экстремизмом аполлинизма.

Так стремительно разошлись литературные искания, пересекшиеся было на первых порах «Трудов и дней». Статья Н. В. Недоброво о ритме и метре осталась на скрещении этих путей, и никому не хотелось на нее оборачиваться. Мы попытались показать, что этого забвения она не заслуживала: мысли ее были плодотворны для классического стиховедения 1920‐х годов и не утратили значения и теперь, через восемьдесят лет после ее появления.

«ПОЭТ – ЭТО КОНКИСТАДОР, А СТИХОВЕД – КОЛОНИСТ» 138

– Михаил Леонович, насколько премии, ставшие сейчас пособием на выживание, соответствуют действительным ценностям? Объективны ли они? Нужны ли?

– Нужны. В наше время они вправду немного помогают выживать. Кому они нужнее – молодым или ветеранам (инвалидам, как говорили при Пушкине), – я не знаю: вероятно, в каждом случае по-своему. Главное же их дело – не отражать, а создавать иерархию так называемых ценностей. Объективных ценностей нет, это дело договоренности, к тому же периодически пересматриваемой. Присуждение премии значит: на ближайшее время лучшей считается манера такого-то писателя и приближающиеся к ней («Зина, ты слышишь: вот кто, оказывается, сейчас самый главный Шекспир!» – говорил Мейерхольд). Конечно, не объективно, а только с точки зрения такого-то жюри. Чем больше будет разных жюри и разных премий, тем полнее подлинная картина. Одинаково важны и Букеровская премия, и Премия имени Андрея Белого, которую присуждали авангардисты, кажется, в виде рубля и бутылки водки.

– Вам пришлось знаться с поэтами не только на бумаге, но и в жизни. Расскажите о ваших взаимоотношениях с ними.

– Вы ошибаетесь: я не критик, а литературовед, мое дело – бумажное, и живых поэтов я боюсь. Восемь лет назад был юбилей Пастернака, мне пришлось сидеть в заднем углу президиума перед огромным залом в Доме писателей. Рядом сидел Александр Кушнер (я его немного знал: он интересовался стиховедением), и ему, по-моему, тоже было неуютно. А в середине президиума большой энергичный человек, наклоняясь в зал, напористо говорил вещи, казавшиеся мне немного странными. Я тихо спросил Кушнера: кто это? Он посмотрел на меня с некоторым удивлением и ответил: «Вознесенский». По-моему, после этого случая Кушнер стал ко мне лучше относиться.

– Шестидесятничество: каковы его границы, персональный состав, вклад в литературу?

– То, что обычно называют шестидесятничеством, – явление идейное, а не художественное. С художественной же точки зрения так, вероятно, следует называть все, что было в поэзии выходом за пределы очень узкого стандарта позднесталинских лет. Таким выходом были и Евтушенко, и Бродский, хоть шли они в противоположные стороны и друг друга терпеть не могли. Между ними весь остальной «персональный состав». А временные границы? Биологически – до тех пор, пока живы те, кто помнит сталинское время. А эстетически – это можно будет определить (и то со спорами) лишь через поколение после нас.

– Как вы относитесь к «метаметафористам» (термин изобретен К. Кедровым) – Жданову, Парщикову, Кутику и проч.?

– Спасибо, буду знать, что они называются метаметафористы. Н. Брагинская говорила мне, что М. Эпштейн допрашивал ее: какие еще есть греческие приставки для названий школ? И эти, «и др.» поэты, по-моему, очень друг на друга непохожи, иные мне нравятся, иные меньше,