Записки, или Исторические воспоминания о Наполеоне - Лора Жюно

— Тем хуже для тебя.

Вот какое равенство видела я, и одно воспоминание о нем еще заставляет меня трепетать.

На возвышенном помосте башни ордена стоял трон, называемый «креслом короля Драгобера». Подле императора находился Баярдов шлем с крестами и красными лентами, предназначенными для раздачи. Тут же, не знаю для чего, находился щит Франциска I, которого все еще хотят представлять нам первообразом чести и благородства, а он, по сути, был человек очень мало благородный и часто договаривался с совестью своей, как будто можно подделать истинное благородство! Он был отвратительный король, истинный глупец. Франция долго проклинала его царствование. Император знал все это очень хорошо и думал так же, как я, но он хотел изумить массы народные и достиг этого.

Я рано явилась в шатер Бертье с госпожою Лапланш-Мортьер и госпожою Б. С нами были Ван Берхем и еще Маньен, школьный друг Жюно. Шатер Бертье находился в таком месте, что из него можно было видеть каждое движение во время церемонии. Построенный прямо позади трона, он давал возможность видеть в маленьких окошках, как каждый легионер всходит принять крест из рук самого императора. Прежде чем войти в этот маленький домик, я обошла холм вокруг и увидела то, чего уже никогда больше не увижу.

В долине, которую природа образовала естественным амфитеатром, стояло шестьдесят тысяч войска. Долина эта составляет настоящий амфитеатр, так что войска могли быть видимы с самого моря, волны которого разбивались у подножия орденской башни. Напротив войск возвышался трон, к которому всходили по многим ступенькам лестницы, довольно пологой. Тут-то находился во всем блеске славы своей человек, гений которого управлял тогда Европой и миром. Его осеняло множество знамен, изорванных ядрами, обагренных кровью, блистающих, хотя и запыленных, — они представляли собой достойный символ живого трофея, прославлявшего их. День был прекрасный, но ветер дул чрезвычайно сильно и развевал победные флаги на виду у английских кораблей, курсировавших в проливе. В числе знаков наших побед они могли видеть и дерзкого леопарда, который хотел все покорить.

Часто говорили о привязанности к императору или, лучше сказать, обожании его в это время. Но, сказав: его любили! — останавливаются. Думают, что одно это слово заставляет понять все. Между тем нужны многие пламенные слова, чтобы дать верное представление о чувстве к Наполеону, которое одушевляло тогда всю Францию, и особенно Францию военную. Пусть сами англичане вспомнят этот день 15 августа 1804 года! Многие свидетели, конечно, еще живы, к ним-то обращаюсь я, а не к правительству. Народ, великий и великодушный, красневший за мучения, к которым был приговорен великий человек его именем, этот народ прошу я сказать, какое впечатление должны были произвести на него возгласы любви, доносимые ветром до кораблей? Эти восклицания шли от сердца. Иной старый солдат не мог поддержать своих товарищей, потому что слезы прерывали его голос, и только махал руками, благословляя обожаемого ими человека… Какой порыв любви! И после таких дней осмеливаются говорить, что Франция наконец отвергла Наполеона!

В шатре Бертье увидела я одну особу, с которой часто встречалась в Париже. Ее очарование производило на меня такое же действие, как и на всех, кто знает ее. Мы виделись потом довольно часто, и всегда (по крайней мере, с моей стороны) с неизменным удовольствием. Это супруга маршала Нея.

Госпожа Ней вышла замуж гораздо позже всех нас. Девица Огье воспитывалась у госпожи Кампан и — так же как и сестра ее и кузина госпожа Ламбер — получила превосходное воспитание; добрые семена пали на хорошую почву. Особенно меня привлекала в ней ее простодушная прелесть, оттого что она явно была естественна. Госпожа Ней отличалась тогда больше робостью, нежели чем-нибудь другим, посреди толпы молодых женщин, конечно, образованных, но не знавших света, и особенно придворного света, где, начиная свое поприще, они легко увлекались обаянием богатства и блестящего состояния, так что часто и даже очень часто совершали непредумышленные оплошности, хотя, впрочем, были очень милы. Немногие дамы Сен-Жерменского предместья принадлежали на первых порах ко двору императрицы Жозефины; они демонстрировали заносчивость, хотя от них и ожидали лишь хороших манер. Тем радостнее было в кругу дурного обращения встретить порядочную женщину (de femme comme il faut).

В госпоже Ней есть качество достойное хвалы и более редкое, нежели думают: она любит свет и для самой себя, и для него, то есть старается, чтобы окружающие наслаждались ее умом и прекрасными дарованиями. Светятся какая-то нежность и доброта в ее улыбке, ум — в больших черных глазах и чрезвычайная веселость проявляется в ее характере. Все это вместе называют очарованием.

Я всегда любила мое отечество со страстью, которая нисколько не изменилась со временем. Можно судить, что чувствовала я, видя легионы храбрых защитников Франции, прекрасной, победоносной и тогда равно любимой всеми ее детьми. Партии умолкли; несогласия прекратились; каждый присоединялся к герою, давшему нам мир. Как все прекрасно было тогда… Какая будущность открывалась перед нами! Слава, благоденствие, счастье! С высоты холма взгляд Наполеона, казалось, отсылал эти слова английским кораблям. Он был спокоен и прекрасен в эту минуту — я никогда не видела его таким раньше. В лице его заметно выражалось чувство удовольствия. Не знаю, что думал он, но взгляд его светился радостью. Оттого ли, что, обозревая это множество храбрых молодых солдат, он гордился, раздавая им как властитель государства награду, которую в юных мечтах, конечно, почитал самою высокою и для своего честолюбия?.. Или скорее оттого, и это гораздо вероятнее, что, видя пылкость своих войск, признаки их любви и преданности, он говорил сам себе: «С этими людьми я могу завоевать весь мир!»…

Церемония оказалась продолжительна: каждый легионер всходил на двенадцать ступеней к трону, склонялся перед императором и тотчас шел назад, получив крест и ленту из собственных рук его. Иногда император сопровождал свое движение какими-нибудь словами или улыбкой, если более или менее знал награждаемого. Этот обряд был для нас особо забавен, потому что шатер Бертье, как я уже сказала, находился прямо позади трона и каждый получавший крест, не подозревая того, склонялся и перед нами. Особенно смешно было, когда всходил кто-нибудь из наших знакомых и, в своем смущении, не замечал нас за маленьким окошком, откуда мы глядели.

Улыбка императора, о которой я упомянула, обращала на себя взгляды; но он награждал ею не без разбора, и мы, хладнокровные зрители, могли это вполне наблюдать. В этот день у императора были две улыбки, как бывает два