Записки, или Исторические воспоминания о Наполеоне - Лора Жюно

он заботился узнать, не сыра ли земля, на которой происходили маневры, и заметил, что надобно выбирать для этого почву сухую, сберегая войска от болезней: «Они от этого не обабятся (femmelettes), а только избегнут простуды». Осмотрев и ощупав сукно мундира, он приказывал расстегнуть его, осматривал рубашку, замечал, каков холст, спрашивал солдат об их потребностях. Зато никогда не видела я такого энтузиазма, какой воодушевил их во время чтения приказа, где были сказанные им слова: «Я доволен, чрезвычайно доволен моими храбрыми аррасскими гренадерами!» Они сходили с ума от этого. Да, конечно, у нас всегда будут французские сердца, благородные и мужественные. Но где этот взгляд, который награждал за прекрасный подвиг? Где уста, улыбка, которые успокаивали смертельно раненного солдата? Где человек, который умел так хорошо награждать и быть строгим? Где он?.. Вот знамя, которое столько раз приводило к победе!

Чтобы хоть немного утешить себя, взглянем на этот холм, где, окруженный своими военными братьями, храбрейшими из храбрых, Наполеон раздавал ордена Почетного легиона из Баярдова шлема и со щита Франциска I, хоть вполне мог бы обойтись и без них.

Наполеон уже три месяца был императором, когда решился торжественно объявить о создании Почетного легиона, учрежденного еще в мае 1802 года. Эта церемония, первое торжество с того времени, как Наполеон носил новый свой титул, происходила в церкви Инвалидов, в Париже, 14 июля 1804 года. Она отличалась самым блистательным великолепием, но в нем не было ничего фальшивого. Прекрасна и величественна была сама мысль: предоставить военную награду или, лучше, ознаменовать славу вечным и торжественным знаком под этими древними сводами, последним убежищем солдата, изувеченного неприятельским копьем. Там, под сенью знамен, которые орошены кровью и добыты ранами многих из присутствовавших, еще величественнее казалась награда, которой они посвятили себя, — награда чести.

Взойдя на трон, император требовал у государства сделать этот трон наследственным: его высокий гений показывал ему, что наш народ по своей пылкой природе не может переносить беспрерывные волнения, каким подвергаются государства с избирательным правом и каким наше подвергалось бы каждый раз, когда надобно было бы дать ему властителя пожизненного или временного. Но к этой мысли, тем более справедливой, что она была продиктована примером, и примером недавним, присоединялась еще другая, столь же положительная — мысль о равенстве. Я часто слышала рассуждения императора об этом предмете и помню все слова его. Самое дворянство его, — учреждение, которое почитал он одною из величайших своих мыслей, — самое дворянство его было учреждено для утверждения равенства, истинной мысли всего, что делали и чего требовали французы двадцать лет, как говорил он…

Глава V. Император раздает кресты в Булони

Блистательное торжество готовилось в Булони. Император, как я уже сказала, в церкви Инвалидов роздал первые кресты высшим лицам ордена, находившимся в Париже в день открытия Почетного легиона. Но он хотел окружить всем возможным великолепием раздачу тех крестов, которые назначались вместо почетного оружия. Театром для этого празднества армии была избрана Булонь. Незадолго до этого (10 июля 1804 года) император вновь создал из развалин учреждение, совершенно противоположное тому, основанием которого были мужество и благородство: он восстановил министерство полиции, и Фуше, попав снова в милость к своему властителю, стал главою этой государственной инквизиции.

Все военные, имевшие почетное оружие, получили приказание явиться в Булонь. Лагеря сент-омерский, брюггский, аррасский, монтрёльский и амьенский прислали своих людей. Семьдесят тысяч человек находились на этой величественнейшей церемонии.

Мы с Жюно поехали в Булонь, и с нами отправился старинный добрый друг наш Билли Ван Берхем. Кажется, никогда в жизни не путешествовала я так весело. Жюно освободился уже от грустного впечатления, угнетавшего его из-за перемен в правительстве. Он видел в императоре желание и волю сделать французов величайшим из народов, и в сердце его, совершенно французском и патриотическом, это желание извиняло все. Он стал опять весел, как в юные годы свои, говорил он Ван Берхему. (А надобно заметить, что ему было тогда тридцать два года.) Сколько смешных дурачеств было сказано и совершено в это путешествие! Сколько мы смеялись, веселились, радовались!

В Булони мы нашли часть нашего аррасского общества. Генерал Лапланш-Мортьер, старший дворцовый адъютант и один из генералов под началом Жюно, женился за несколько месяцев перед тем на молодой и прелестной наследнице, девице Генриетте Б. Мать ее, женщина очень умная и даже получившая награду в какой-то академии за свое сочинение о воспитании, провожала дочь свою в Аррас, к мужу. Госпожа Лапланш-Мортьер, свежая, робкая, превосходно воспитанная, казалось, обожала своего мужа, а он с первых дней брака обходился с нею более чем предосудительно. Все возбуждало участие к ней. Мы обрадовались, найдя ее в Булони, куда мать провожала ее и служила ей руководительницей, потому что муж занимался ею, только когда не мог от этого избавиться.

Я предложила госпоже Лапланш-Мортьер и госпоже Б. вместе со мною смотреть церемонию. Меня сопроводили в шатер Бертье, место самое удобное для того, чтобы насладиться великолепным зрелищем. Церемония происходила 15 августа. Император избрал этот день, желая отпраздновать сразу и свое тезоименитство, и торжество своих ратных братьев, получивших от него награду за кровь, благородно пролитую ради отечества. Он хотел, чтобы эта церемония была окружена великолепием, и велел расположить подле башни ордена, на каменном помосте, на самой вершине холма, трон, вокруг которого развевалось двести знамен, отвоеванных у неприятелей Франции. На ступенях трона стояли двадцать четыре прославленных офицера Империи, которых Наполеон избрал из своих военных начальников, потому что сами солдаты признали их славу. Он сделал это новым средством для соревнования.

— Видишь ты, подле него этот длинный, худощавый, с косой? Это Ланн, большой храбрец! А ведь мы с ним земляки; я знаю его… он пошел рядовым солдатом, а теперь один из первых… Но и я не промах! Если загремит барабан, я докажу это всем…

Этот человек глубоко верил, что он может стать маршалом Империи, если будет таким же храбрецом и патриотом, как Ланн. Вот это и есть равенство, а не то уклонение от устоев общества, когда мужик, которого называю я мужиком не потому, что он бос, но потому что он без воспитания, без души и им управляют чувства самые низкие, самые эгоистичные, когда этот мужик почитает себя вправе оскорблять меня, говоря:

— Я такой же живой человек, как и ты, тоже хожу на двух ногах, следовательно, должен быть так же благополучен, как и ты. Твой дом мне нравится. Вон! Я хочу в нем поселиться.

— Но я добыл