Записки, или Исторические воспоминания о Наполеоне - Лора Жюно

главнокомандующего определился адъютантом к Дама́. Все это вместе со многими речами, пересказанными Первому консулу, с тех пор стало причиной антипатии, которую питает он к нему, несмотря на свою благосклонность к его братьям.

В конце концов Жюно взял Эдуарда к себе в адъютанты к большому удовольствию Огюста. Первый консул ничего не говорил Жюно и демонстрировал холодность в отношении Кольбера только полнейшим молчанием, когда тот сопровождал Жюно на разводы или для записи приказов. При этом он всегда ласково разговаривал с эскадронным командиром Лабордом и капитаном Лаллеманом, когда тот был еще в Париже.

И вот произошел случай, ничтожный в отношении к общему ходу дел, но принадлежащий истории, потому что показывает характер Наполеона совсем не в том виде, в каком его теперь беспрестанно представляют; но для этого надобно рассказать дело подробно и целиком.

Когда раздавали ордена Почетного легиона, мы были в Аррасе, как уже я сказала. Господин Кольбер, несмотря на жесткость своего характера, решился просить Жюно поставить и его имя в список офицеров. Не помню, было ли у него почетное оружие, но, кажется, нет, потому что он получил бы тогда орден без всякой просьбы. Жюно, зная, что ему откажут, колебался; но, видя, что Кольбер принимает дело совсем не так, как бы ему должно принимать, не хотел оставить подозрения, будто предпочитает ему Лаборда, и, не объясняя Кольберу причины своей нерешительности, включил его в список. Наполеон отказал.

Много лет прошло после этого. Мне удивительно забавно вспоминать теперь, какое впечатление произвел на меня тогда этот отказ. Я находила его несправедливым и сказала об этом Жюно. Он утверждал обратное, и мы поссорились. Теперь понимаю, что я была виновата, а муж мой — прав. В самом деле, за что было Наполеону награждать человека, мало привязанного к нему и не известного тогда своими военными заслугами или, справедливее, не оказавшего еще никаких заслуг, достойных награды? Генерал Кольбер потом совершил прекрасные подвиги, о нем поистине можно говорить, что он отличнейший из наших кавалерийских генералов, храбрый, благородный и безупречный. Но в то время, о котором мы говорим, император мог без всякой несправедливости поступить так, как он поступил.

Позже он доказал величие своей души. Увидев в генерале Кольбере качества, достойные награды, он забыл или, по крайней мере, заставил умолкнуть свою неприязнь к нему. Он дал ему возможность показать свои дарования и желание действовать; а в то время это была особая милость, потому что при входе в храм славы сгрудилась толпа, где не всякий, кто хотел, мог показать свою храбрость и знания. В результате генерал Кольбер был осыпан наградами, и милости следовали тотчас за заслугами, если не шли впереди. Поведение Наполеона в этом случае тем больше достойно, что я знаю наверняка: он так и не полюбил Кольбера. Но он был справедлив. И вот человек, которого называют мстительным всегда!

Не знаю, помнят ли теперь присягу, которую должны были приносить кавалеры Почетного легиона. У меня есть копия, и я помещу ее здесь в подтверждение не раз высказанного мной мнения, что Наполеон постепенно дошел до всего, что сделал. Я разумею — постепенно в отношении к нему самому, то есть 18 брюмера он нисколько не думал захватывать власть для того, чтобы соединить ее с короной. Не хочу навязывать никому этого мнения, но да позволят мне иногда пояснить его и подтвердить некоторыми доказательствами.

Вот присяга легионеров. Может быть, после в ней переменили не только слова, но и целые строки, но такой она была предложена одновременно с учреждением ордена и принята главнейшими властями — Сенатом, Законодательным собранием и Трибунатом:

«Клянусь своею честью быть преданным делу республики, охранять нераздельность ее земель, защищать ее правительство, ее законы и собственность каждого, ими утвержденную; противодействовать всеми средствами, какие дают справедливость, рассудок и законы, любой политике восстановления феодальной системы с ее титулами и должностями; способствовать всеми моими силами поддержанию свободы и равенства».

Легионеры должны были носить только маленькую звездочку, солдаты — серебряную, а офицеры — золотую. Позже были назначены двадцать четыре великих офицера Империи. Это учреждение с самого начала было истолковано странным образом. Маршалы, числом шестнадцать, изначально принадлежали к числу офицеров и хотели установить разделение, которое существовало в армии, где маршал главнее генерала. Но перед императором во дворце или во время публичной церемонии, как бы ни была она торжественна (даже, например, при короновании), двадцать четыре великих офицера Империи имели положение совершенно равное. Они без различия стояли на ступенях трона, и если церемония требовала, чтобы их вызывали, то это делалось для маршалов и генералов по алфавиту. Так Жюно, молодой, почти мальчик рядом с Массена, шел прежде него — по праву ж перед м.

Но будем говорить об Аррасе. Мы каждый день ожидали императора. Наконец Жюно получил верное известие о его приезде. По нашим расчетам у нас еще оставалось время съездить в Булонь, потому что генерал Бурсье давно приглашал нас провести у него день. Жюно предложил мне совершить эту поездку, и я согласилась с радостью, свойственной тому возрасту, когда любят путешествовать для забавы. Мы отправились. По дороге остановились на день и наконец очутились, так сказать, среди семейства генерала Бурсье, который задал нам превосходный завтрак, заставил Жюно галопировать целое утро перед своими прекрасными эскадронами и очаровал нас своею милою вежливостью и добрым гостеприимством.

Булонь представляла собой в то время зрелище превосходное, но я не стану описывать предмета, который найдется у тысячи историков, искусных многим более меня. Лучше расскажу, какое впечатление она произвела на меня и как изумительно было очутиться в лагере, который генерал Сульт велел построить своим солдатам, чтобы занять их. Жозеф Бонапарт, тогда полковник четвертого линейного полка, принял нас в своем шатре как нельзя лучше: и тут он оставался, как везде и всегда, вежливым, предупредительным, самый милым человеком. На каждом шагу мы встречали друзей и предупредительность.

«Я не писала тебе из Булони, милый друг, — обращалась я в письме к госпоже Пюто, возвратившись в Аррас, — потому что не имела ни одной свободной минуты во все время краткого житья в этом городе. Я нашла там старых друзей, а Жюно — военных товарищей, обрадованных свиданием с ним. Мы жили почти как в своем семействе два или три дня, которые очень желала бы я продлить; но надо было возвращаться сюда, потому что императора ожидают всякую минуту и нам, не теряя времени, надобно приготовить помещение для всей его свиты».

В Булони я встретилась