Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу… - Людмила Владимировна Вебер

даже хуже. Лицо превратилось в сплошной синюшно-малиновый отек. Глаза – в щелочки. И, кажется, отек был не только на коже, но и внутри. Заложило нос, и мне стало очень трудно дышать. Приходилось дышать ртом, часто-часто, как собачка. А сыпь спустилась на живот и ноги. Теперь все мое тело покрывали красные выпуклые пупырышки. Ракият и Маришка порассматривали меня, повздыхали.

– Придется вызывать врача. Слишком страшно все это выглядит, – решилась наконец Ракият.

Маришка совсем скуксилась и поникла. На нее было больно смотреть. И я переживала не столько за себя, сколько за ее ситуацию…

Когда дверь камеры распахнулась и всех вызвали на проверку, Ракият приказала мне:

– Сядь тут, не выходи. Я сама все объясню.

И показывает мне на шконку, стоявшую на «тормозах». Ладно. Я села, жду. Одна в пустой камере. Тут в дверь заглядывает дежурка. В камеру не заходит, а смотрит издалека. С испуганным лицом.

– Вебер, ты, что ли, заболела?

– Ага.

– Да, вижу. Ладно, сиди. Сейчас врача вызовем!

В камеру так никто и не зашел. Чтобы обстучать. Видимо, дежура здорово перепугались заразы.

Проверка закончилась, девчонки вошли в камеру, и тут прибежала фельдшерица Верочка, орет в корму:

– Вебер! Подойди!

Я подхожу. Верочка смотрит на мое лицо:

– Ого! Понятно! Собирайся в медсанчасть!

В общем, повели меня в медсанчасть. Да не просто в медсанчасть, а в кабинет к самой начальнице. Я в первый раз ее увидела. Властная, средних лет, с правильными чертами лица.

Она велела мне раздеться, осмотрела мою сыпь, велела открыть рот и долго тыкала там длинной металлической ложечкой. Даже посветила маленьким фонариком.

– Нос не дышит?

– Не дышит.

– Так… У тебя отек Квинке. Аллергический, скорее всего. Аллергия есть?

– Ну да… Есть вроде бы. Но такой реакции еще не было.

– Не было, а теперь появилась… Сейчас сделаю укол, завтра тоже придешь на укол, еще получишь таблетки от аллергии – будешь пить.

– А как же сыпь по всему телу? Разве это не корь? И еще у меня температура и ломота в теле…

– Пока я диагностирую аллергический отек. Его нужно убрать, иначе твои дыхательные пути совсем закроет, и ты задохнешься. Поняла? А дальше посмотрим.

Начальница сделала мне какой-то укол, сунула пачку «дексаметазона». И меня отвели обратно в камеру. Едва я вошла, Ракият и Маришка буквально набросились на меня:

– Ну что? Что сказали? Корь? Нас закрывают? Карантин?

– Да нет… Вроде не корь. Меня смотрела начальница медсанчасти. Лично. Сказала – аллергия. Укол сделала. Таблетки вот дала.

– Ох! Слава богу! – Маришка аж застонала от облегчения.

А я поспешила скорее лечь на постель. Я по-прежнему ничего не ела, все еще температурила, и меня знатно так пошатывало. Я легла и отрубилась. Скорее всего, от укола. Заснула – днем! – пожалуй, впервые за все время в тюрьме. Проснулась от того, что меня трясет за плечо Вячеславна: «Людочка, вставай! Проверка!» Да-да, встаю… И чувствую, что мне стало как-то полегче. Посмотрела в зеркало – и о чудо! Лицо немного побледнело! И нос задышал! Ура! Укол помогает!

Процесс был запущен. На следующий день краснота и отек отступили еще больше, а после второго укола – почти полностью сошли на нет. Маришка чуть ли не прыгала от радости, видя, как быстро я поправляюсь. Но то, что все мое тело покрыто мелкими пятнами, как я была уверена – совсем не аллергическими – никого не волновало. Начальницу медсанчасти уж точно! Осмотрев мою носоглотку во второй раз, она довольно резюмировала:

– Ну вот, отек Квинке ушел. Больше уколы не нужны. А таблетки допей. Чтобы был полный курс.

– А как же сыпь на теле?

– Ничего страшного. Тоже уйдет.

Сыпь и правда ушла. Как и температура, и ломота в теле. Где-то через неделю от всего этого ада не осталось и следа. А тут и Маришка получила, наконец, известие, что назавтра – ей на этап.

Прощание с Маришкой

Наступило 19 апреля 2018 года. У меня был очередной выезд в суд, а Маришка – уезжала в этот день на этап. Нас обеих «заказали» накануне, и теперь должны были вывести из камеры одновременно – в шесть утра. Ночью Маришка, как я подозревала, совсем не спала. Собирала остатки вещей, прощалась со всеми девчонками, долго разговаривала с Ракият, с Лизкой – давала им всяческие распоряжения. Также прощалась со всеми своими родными и близкими с воли – по телефону. Ведь взять с собой в дорогу трубку она не могла.

Да и большинство этой ночью не спали. Отъезд Маришки – это исторический момент! Такое нельзя пропускать! Поэтому дежурам в шесть утра не пришлось даже орать «Подъем!» в корму. Люди и так уже были на ногах. И когда Маришка стала выходить из камеры, все бросились ее обнимать и всячески тискать, а потом – громко захлопали. Никого еще в шесть утра так не провожали! Такой толпой! Многие плакали. И Маришка, конечно, же плакала. Я же еще не прощалась. Мне пока было рано…

Идем к «сборке», в числе прочих судовых. Я несу одну из Маришкиных многочисленных тяжеленных сумок, еще кто-то другую сумку. Так «этапным» обычно помогают тащить их баулы. Все, кто находится рядом.

Заходим в одну «сборочную» камеру. Мне нужно ждать судовой КАМАЗ, а Маришке – этапный. Который неизвестно когда прибудет. Я гляжу на Маришку, у меня щемит где-то в груди, и на глаза наворачиваются слезы. Маришка стоит, такая прямая, такая тоненькая, с огромными горящими глазами на осунувшемся возбужденном лице. Я вижу, что сейчас она взвинчена до предела. Страшно волнуется. Хотя с ее губ не сходит улыбка. Но улыбка эта такая напряженная! Она говорит:

– Людка, ты знаешь, что сегодня – 19 апреля – день рождения отца Алексея?

– Серьезно? Нет, я не знала…

– Да… И у меня как раз этап. Видишь, какой особенный это день!

– Вижу…

Дальше мы болтаем о всякой всячине, но только не о том, что будет дальше. Вспоминаем разные моменты, которые вместе прошли за эти годы. Которые казались тогда стремными, неприятными, а теперь даже смешными… Вспоминаем уехавших девчонок. Птичку. Цыганку Розу. Лену Немца… Время и тянется, и пролетает со страшным свистом. Так проходит часа два. И вот началась суета – из коридора стали выкрикивать фамилии заключенных. Это подъехали судовые КАМАЗы! Вот раздается: «Вебер!» Маришка вздрагивает. Мне пора! Пора прощаться! Я крепко обнимаю ее хрупкую фигурку и еще раз поражаюсь – одни кости!

– Маришка! Как же ты исхудала! От тебя ничего не осталось!

– Да ничего, нарастет еще… Ну все, Людка, пока! «Прощай» не говорю!