Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу… - Людмила Владимировна Вебер

– Разрешили. Я договорилась. Ну так как, сможешь?

– Смогу, конечно! А что написать?

– Вот текст. Смотри, – и протягивает мне живописную православную открытку, где написано: «Христос Воскресе – Воистину воскресе!» – И узоры, вот эти, нарисуй…

Я обрадовалась, ведь рисовать на стенах – это мое любимое занятие! Тем более с приходом Виталины у меня появились настоящие краски! Акварельные и гуашь! Виталина, по малолеточному праву, имела у себя такое великолепие. Цветные карандаши, мелки, фломастеры и краски с настоящими кисточками. У нее все это имелось по рекомендации психолога – для арт-терапии. Но поскольку Виталина не умела и не любила рисовать – художнические принадлежности лежали у нее в совершенно непочатом виде. А узнав, что я рисую, она взяла и скопом подарила все это мне. Да, кстати, это именно Виталина подарила тогда нашей Салбакай ножницы, тоже выданные психологом, для вырезания из цветной бумаги разных фигурок. Она посчитала, что портнихе ножницы нужнее, и отдала их, не задумываясь. Чем не добрейшая душа?..

И вот достаю я коробку с гуашью. Обмакиваю кисть в баночку, и такие забытые ощущения накатывают, что хоть кричи! Но беру себя в руки – и за дело. Маришка выгоняет с кухни всех смотрящих телек, чтобы я могла спокойно залезать на лавки и столы, чтобы никто мне не мешал. Я прикидываю, сколько в надписи букв, размечаю, какую букву на какой плитке нарисовать, и дело пошло. Рисовала старославянским шрифтом – точь-в-точь как на открытке. Получилось очень здорово! Желто-зеленые буквы на голубой плитке смотрелись красиво. Нарисовала также разные пасхальные узоры: завитушки, яйца, свечи, куличи. Желто-красными цветами. Вся стена превратилась в большую пасхальную открытку. И кухня прямо-таки преобразилась! Аж засияла!

И вот после службы в храме отец Алексей традиционно стал обходить камеры заключенных. Вошел в 107-ю под громкие песнопения. Вместе с ребятами-певчими, женщинами-помощницами в черных рясах. Они несли подарочные коробки. В коробках – куличи, крашеные яйца, шоколадки, платки, тетрадки с ручками. Каждая получила свой подарочный наборчик. Верующая, неверующая, мусульманка… И каждая искренне обрадовалась. Отец Алексей окропил всех святой водой, поздравил с Великой Пасхой.

Боже мой, слышишь ли Ты меня?! Это же моя третья тюремная Пасха! Просто невероятно!

Маришка пригласила отца Алексея заглянуть на нашу раскрашенную кухню. И он оценил наши старания. По-доброму подивился, похвалил то, как мы все украсили: «Ого! Какая красота! У вас самая нарядная камера во всем изоляторе! Молодцы!» Стоит, такой красивый, улыбающийся и… такой молодой! Маришка осталась очень довольна. Да и я тоже. Художнику ведь так отрадно, когда его творчество кто-то ценит. Тем более такой чудесный человек…

И связь с этим чудесным человеком была для Маришки очень важна. И здесь, и в будущем. Она уже договорилась, что отец Алексей будет приезжать к ней в Вологду. У него имелись для того все нужны полномочия. Будет приезжать служить в вологодском храме и заодно общаться с Маришкой, что очень здорово! Вещи для этапа Маришка собрала уже давно, «законку» получила и сейчас, можно сказать, сидела на чемоданах. Дожидалась этапа на Вологду. Таков был ее план…

Но план этот могло нарушить что угодно. В том числе и то, что нашу камеру закроют на карантин. И тогда никто из камеры никуда не выедет. И Маришка пропустит свой вологодский этап. Который, кстати, не очень частый. Держать дольше положенного времени в СИЗО ее никто не будет. И тогда могут заслать куда угодно, хоть в ту же Мордовию, и никакие договоренности тут не помогут! В общем, Маришка страшно по этому поводу дергалась. И при каждом известии об очередной закрывшейся на карантин камере начинала бегать по потолку. Типа, «не дай бог и нас закроют!»

А тут я сижу вся такая красная-прекрасная. Да еще с температурой! Маришка и запаниковала. Притащила ко мне Ракият. Начали вдвоем меня обсматривать.

– Так, когда выйдем на «продол» на проверке, встань во второй ряд. Не свети лицом. Там посмотрим, – решила Ракият…

На проверке никто из персонала на меня внимания не обратил, дежура вообще очень редко нас разглядывали. В общем, все прошло благополучно, и день покатился своим чередом. Ракият с Маришкой снова у меня. Продолжают консилиум.

– Так. Без паники. Давайте пока думать, что это аллергия. Не ешь пока ничего такого, что вызывает аллергию. Ладно? – предлагает Ракият.

– Ладно, – говорю.

– Подождем до завтра, и если станет хуже – завтра и решим…

Я думаю, что же мне исключить из рациона? Я и так особо ничего такого и не ела. Разве что шоколадки? Ладно, не буду…

На завтрак сделала себе горячий кофе с молоком и с сахаром. Выпила, почувствовала себя пободрее. И на мгновение вроде стало меньше знобить. Но тут ко мне подлетает Маришка:

– Людка! Ты еще краснее стала! Ты что-то съела? Что-то не то? – надо же, как она бдит надо мной!

– Да ничего такого… Только кофе с молоком…

– Не надо! Ничего не пей и не ешь! Поняла?

– Как ничего?

– Так! Сиди на воде! Хотя бы один день!

Ого! Целый день на воде… Но ладно. Вздохнула, делать нечего. Придется поголодать, раз Маришка просит…

День этот прошел в самых жестоких мучениях. От температуры, да и нехватки глюкозы – очень скоро моя голова стала просто раскалываться! Меня накрыло ощущение, что мои глазные яблоки сверлят изнутри раскаленной дрелью. Я не могла открыть глаза, не могла пошевелить головой – так мне становилось больно при каждом движении. И меня по-прежнему знобило. Ломало и выворачивало кости и мышцы. Таких адских физических страданий я никогда еще в жизни не испытывала! Даже когда рожала! В моменты особо жестоких приступов боли я беззвучно плакала и молила небеса о том, что «пусть все закончится поскорее!» Мне уже было все равно чем. Лишь бы это закончилось. Настолько мне было невыносимо…

А под вечер я обнаружила, что моя шея, грудь, плечи стали покрываться мелкими красными выпуклыми пятнышками. Ну все, это корь! Миллион тысяч процентов! Поскольку я ходила вся укутанная с ног до головы, в спортивном костюме с капюшоном, то пока этой трагедии никто кроме меня не узрел. Но скрывать такое я не имела права. Вздохнув, я слезла со своей «пальмы», где пролежала целый день лежкой, и побрела к Ракият.

– Ракият. У меня корь… – шепчу ей на ухо.

Она молча смотрит на меня расширившимися глазами. Расстегиваю олимпийку – показываю ей шею и грудь.

– Ох! Все-таки корь… Мать ее за ногу! Ну ладно. Что поделаешь… Завтра, если ничего не изменится, сообщим дежурам.

Наутро ничего не изменилось. А стало