Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

порядок среди сильных природных импульсов примитивного народа. Придворные дворяне переняли нравы, манеры и язык французской аристократии; их браки были реальными сделками, и они обзаводились любовниками и любовницами. Женщины при дворе были лучше образованы, чем мужчины, но в минуты страсти они могли разразиться жаркими словами и убийственным насилием. В народе язык был грубым, насилие частым, а жестокость соответствовала крепости тела и толщине кожи. Каждый играл и пил по средствам, а воровал в соответствии со своим положением,15 Но все были милосердны, а хижины превосходили дворцы по гостеприимству. Жестокость и доброта были всеобщими.

Одежда варьировалась от парижской моды при дворе до меховых шапок, дубленок и толстых рукавиц крестьян; от шелковых чулок знати до шерстяных лент, обтягивающих ноги и ступни крепостных. Летом простолюдины могли купаться в ручьях голышом, секс игнорировался. Русские бани, как и турецкие, были героическими, но популярными. В остальном гигиена была эпизодической, санитария — примитивной. Дворяне брились, простолюдины, несмотря на указ Петра Великого, сохраняли бороды.

Почти в каждом доме была балалайка, а в Петербурге при Елизавете и Екатерине II ставили оперы, привезенные из Италии и Франции. Сюда приезжали знаменитые композиторы и дирижеры, лучшие певцы и виртуозы эпохи. Музыкальное образование хорошо финансировалось и оправдало себя всплеском музыкального гения во второй половине XIX века. Со всей России перспективные мужские голоса отправлялись в ведущие церкви для обучения. Поскольку греческий обряд не допускал использования инструментов в хорах, голоса получили свободу действий и достигли таких глубин унисона и гармонии, равных которым не было нигде в мире. Мальчики исполняли партии сопрано, но именно басы поражали иностранцев своим размахом и диапазоном чувств — от шепота нежности до волн гортанной мощи.

Кто написал эту трогательную музыку для русских хоров? В основном безвестные монахи, не известные и неизвестные. В XVIII веке выделяются двое. Созонович Березовский — украинский паренек, чей голос, казалось, был создан для поклонения Богу. Екатерина II отправила его за государственный счет в Италию, чтобы он получил лучшее музыкальное образование; несколько лет он прожил в Болонье, где под руководством падре Мартини постигал композиторское искусство. Вернувшись в Россию, он написал духовную музыку, в которой русская напряженность сочеталась с итальянским изяществом. Его попытки реформировать пение в хорах натолкнулись на сопротивление православных; он впал в болезненную меланхолию и покончил с собой в возрасте тридцати двух лет (1777).16 Еще более знаменитым был Дмитрий Бортнянский. В семь лет он был принят в придворный церковный хор; императрица Елизавета поручила его воспитание Галуппи; когда Галуппи вернулся в Италию, Екатерина II отправила Дмитрия с ним в Венецию; оттуда он перешел к падре Мартини, а затем в Рим и Неаполь, где сочинял музыку в итальянском стиле. В 1779 году он вернулся в Россию; вскоре его назначили директором хора Придворной церкви, и он занимал эту должность до своей смерти (1825). Для хора он написал греческую мессу, а также четырех- и восьмичастные переложения сорока пяти псалмов. Именно благодаря его обучению хор достиг того совершенства, которое сделало его одним из чудес музыкального мира. В 1901 году в Петербурге с помпой отметили 150-летие со дня его рождения.

В русском искусстве преобладало французское влияние, но ведущей фигурой был итальянец Франческо (или Бартоломео) Растрелли. Его отец, Карло, был вызван в Россию Петром Великим (1715) и отлил в бронзе конную статую Петра и фигуру императрицы Анны Ивановны в полный рост. Сын унаследовал стиль Луи Кинзе, который Карло привез из Франции; он добавил к нему вдохновение от барочных шедевров Бальтасара Неймана и Фишера фон Эрлаха в Германии и Австрии; и он так гармонично адаптировал эти влияния к русским потребностям и стилям, что стал архитектурным фаворитом царицы Елизаветы. Почти все русские здания художественного значения с 1741 по 1765 год были спроектированы им или его помощниками. На левом берегу Невы он возвел (1732–54) Зимний дворец, который сгорел в 1837 году, но был предположительно восстановлен по первоначальному плану: чудовищная масса окон и колонн в три яруса, увенчанная статуями и крепостными стенами. Елизавете больше пришелся по вкусу Царскосельский дворец (т. е. царское село), расположенный на холме в пятнадцати милях к югу от Петербурга. Слева от него он построил церковь; в глубине дворца парадная лестница вела в Большую галерею, освещенную огромными окнами днем и пятьюдесятью шестью люстрами ночью; в дальнем конце находились тронный зал и апартаменты императрицы. Китайская комната отдавала обычную для XVIII века дань уважения китайскому искусству; Янтарная комната была украшена дощечками из янтаря, подаренными Петру I Фридрихом Вильгельмом I в обмен на пятьдесят пять высоких гренадеров; в картинной галерее хранились некоторые из императорских коллекций. Интерьер был выполнен в основном в стиле рококо, который английский путешественник описал как «смесь варварства и великолепия».17 Екатерина II, отличавшаяся целомудренным вкусом, приказала снять золотые украшения с фасада.

Литература развивалась медленнее, чем искусство. Скудость читателей мало поощряла ее, церковная и государственная цензура стесняла самовыражение, а русский язык еще не доработал себя в грамматике и лексике до литературного средства. И все же, еще до воцарения Елизаветы (1742), три писателя оставили свои имена на страницах истории. Василий Татищев был человеком действия и мысли, путешественником и историком, дипломатом и философом, любящим Россию, но охотно открывающим свой ум экономическим и интеллектуальным достижениям Запада. Он был одним из нескольких перспективных молодых людей, которых Петр отправил за границу для интеллектуального оплодотворения. Он вернулся с опасными идеями: он читал, прямо или в кратком изложении, Бэкона, Декарта, Локка, Гроция и Бейля; его православная вера угасла, и он поддерживал религию только как помощника правительства.18 Он служил Петру в опасных походах, стал астраханским губернатором и был обвинен в казнокрадстве.19 В своих странствиях он собрал множество географических, этнологических и исторических сведений, которые использовал при написании «Истории России». Книга оскорбила духовенство; никто не осмеливался печатать ее до первых и либеральных лет царствования Екатерины II (1768–74).

Князь Антиох Кантемир продолжил восстание против теологии. Сын молдавского господаря, он был привезен в Россию на третьем курсе, научился говорить на шести языках, служил в посольствах в Лондон и Париж, познакомился с Монтескье и Мопертюи, а вернувшись, написал сатиру на тех «панславистских» патриотов, которые противились заражению русской жизни западными идеями. Вот отрывок из его стихотворения «К уму»:

Незрелый ум, плод недавних занятий, молчи, не призывай перо