Журнал «Вокруг Света» №07 за 1981 год - Вокруг Света

Ночью, уже в загоне, Томпсон попытался сделать операцию. Пока еще действовал наркоз, он вскрыл рану, идя за тросом, но, увидев, как глубоко врезалась петля, наложил швы и сообщил по радио в центр, чтобы выслали ветеринара.

«Скорая» для носорогов

Весть о том, что звериный доктор будет оперировать раненого «чипимбири» — черного носорога, распространилась по всей Руйе. За тридцать километров шли к нам люди вождя Масосо; мужчины и женщины, старики и дети тридцать километров шагали через сухой жаркий буш. Они начали прибывать уже на другой день, еще до того, как ветеринар добрался до нас на своем «лендровере»; толпились вокруг загона и смотрели в просветы между бревнами на чипимбири, которого поймали эти белые сумасброды. Приметив, как наш носильщик Брайтспарк Тафурандика расхаживает среди них с хозяйским видом, я заподозрил, что он пытается всучить им билеты на ожидаемое представление, но Тафурандика с жаром опроверг мои подозрения.

День выдался пригожий, в самый раз для лечения чипимбири. Томпсон велел зрителям слезть с ограды, а вообще-то он был рад публике. Пусть посмотрят, какое бедствие эти ловушки. Публика встретила гулом ветеринара Джона Конди, когда он вышел из палатки со своим снаряжением.

Сначала Томпсон влез с обездвиживающим ружьем на ограду и всадил в носорожиху добрую дозу М99. Потом задние ноги носорожихи связали веревкой. Облив дезинфицирующим раствором воспаленную переднюю ногу, Конди попросил, чтобы шесть рабочих уселись на носорожиху и прижимали ее к земле на случай, если она очнется. Зрители заметно оживились. Джон Конди расстелил на земле резиновый коврик и разложил на нем хирургические инструменты. Публика была в восторге.

Конди вскрыл исследованную Томпсоном гноящуюся рану, сделал широкий и глубокий разрез, обнажая торчащие жилки ржавого троса. Стали видны сухожилия и мышцы — воспаленные, белые, желтые, кровоточащие; вокруг растопыренных стальных жилок мышечная ткань отливала серо-зеленым, сочились кровь и гной. Конди отделил щипцами от мышц каждую ржавую жилку, потом погрузил в рану кусачки и одну за другой перекусил жилки, извлек их наружу. На это ушло немало времени. Затем он стал углубляться в ткани вдоль троса, орудуя инструментом, пока не уперся во что-то твердое Конди поднял глаза на Томпсона.

— Трос врезался в самую кость,— сказал он.— И оброс сверху костной тканью.

— Оброс?

— Вся петля покрыта свежей костной тканью. Только этот конец торчит.

Ржавый стальной трос врезался в живую кость, и растопыренные жилки терзали мышечную ткань всякий раз, когда носорожиха двигала ногой... Мне стало нехорошо.

— А какой уход потребуется? — спросил Томпсон.

— Вы сможете перевезти ее в Гуна-ре-Зоу. Но сперва придется подержать ее здесь в загоне. А я буду приезжать — менять повязку и снимать швы.

— А как насчет боли? — спросил Томпсон

— Она притерпелась к боли Во всяком случае, боль будет не такая, как до операции.

Томпсон выпрямился. Он держал наготове шприц с М99 на случай, если носорожиха станет просыпаться. Лицо его выражало гнев.

— Делай как считаешь лучше. Он уставился на лица зрителей, которые глядели на могучего зверя через просветы между жердями.

— Вот! — крикнул Томпсон, показывая на раненую ногу животного — Вот, что сделали браконьеры!

Зрители постарались сделать постные лица.

Джон Конди принялся удалять часть троса, выступающую над костью. Долото, щипцы, кусачки, плоскогубцы. Жилку за жилкой захватывал кусачками возможно ближе к кости, сжимал рукоятки, и слышно было, как инструмент с щелчком перекусывает проволоку. Вынув кусачки из раны, он шарил щипцами, нащупывая отделенный кусок. Извлечет его — промокнет рану ватным тампоном и спешит высмотреть следующую жилку, прежде чем набежит кровь. Несколько раз из-под долота выскакивал осколок костной ткани, и Конди тихонько ругался.

Носорожиха вдруг громко застонала и открыла глаза, подогнула ноги и задергала веревки, пытаясь встать, Конди отскочил назад, сжимая свои инструменты, все бросились врассыпную, но Томпсон крикнул «Держи ее!» — навалился всем своим весом на бедра носорожихи, и шестеро рабочих насели на нее со всех сторон. Она выла, дергала ногами и мотала головой Ошалело сверкала глазами, и все ее могучее тело изгибалось, силясь подняться, а африканцы вместе с Томпсоном висели на ней, кряхтя и крича. Три раза предпринимала носорожиха отчаянные усилия, чтобы встать, колотясь головой о землю, потом глубоко вздохнула и снова погрузилась в забытье.

Конди перекусил последние жилки и извлек осколки костной ткани. Промокнул рану ватным тампоном. Обильно засыпал ее антибиотиком и принялся, зашивать здоровенной иглой. Нелегко проткнуть такую толстую кожу. Он наложил сорок швов крепким кетгутом, тщательно завязывая узлы и обрезая кончики. Зрители высоко оценивали каждый шов. Затем Конди обернул рану корпией и зафиксировал ее белым лейкопластырем. Он несколько раз обмотал огромную переднюю ногу лейкопластырем, так что получалась широкая, толстая, белая, надежная, аккуратная круговая повязка. На этом операция закончилась.

Африканцы нашли повязку превосходной, и я тоже.

Джон Г. Дэвис

Перевел с английского Л. Жданов.

Радуга на скорлупе

Первыми сквозь скорлупу зимней оболочки, сковавшей многоцветье карпатской природы, проклюнулись подснежники. Вытянули свои светлые головки над пожухлой прошлогодней травой, но, увидев, что все еще кругом спит, поскорее стряхнули с себя веселый наряд. Но уже был услышан вокруг этот беззвучный весенний будильник. Забродили соки земли, и вот обнажила пушистые кисточки верба, а на южном склоне, укрытом от ветра буковой рощей, потянулись к солнцу одуванчики, изогнула шею и запахнулась желтым шарфом заповидь, пробудились медуница, нарциссы, левкои.

Из окон хаты Анны Бобяк в какую сторону ни глянь — весенние краски разбросаны щедрыми мазками. Надо торопиться, пока лето не успело притушить этот пожар. Исподволь отбирала хозяйка в последние дни из-под своих лучших несушек самые белые и крупные яйца, наколола и положила в железную баночку куски черного пчелиного воска, выбранного осенью из ульев, привела в порядок «кыстки» — специальные пи сальца, или писачки, для росписи яиц. Все готово в доме Анны к тому, чтобы вспыхнувшие краски весны перенести на сферическую поверхность яйца.

В глубочайшую даль веков уводит этот обычай к языческим капищам древних славян. И каждую весну здесь, в гуцульском селе Космач, признанном центре писанкарства, вновь расцветает это народное искусство. Между прочим, среди экспонатов крупнейшей в нашей стране выставки произведений современного народного искусства и художественных ремесел, которая проводилась в Москве, в новом Дворце искусств, нашли свое место и гуцульские писанки — красочные миниатюры на скорлупе куриного яйца.

Расписывание яиц — ритуал праздничный, а потому Дмитрий Васильевич, муж Анны Бобяк, поманил меня с утра в комнату, убранную нарядными рушниками, открыл стоящий у стены фамильный сундук, в котором хранятся семейные реликвии расшитые бисером кафтаны, старинные занавески и накидки, великолепный гуцульский топорик XIX века с чеканным медным узором — и достал для жены вышитую белую блузу и нарядную юбку. Облачившись в выходную национальную одежду, Анна стала еще красивее.

Она села за столик, перед собой поставила тарелку с яйцами. Дмитрий Васильевич принес из кухни чугунок с тлеющими углями, чтобы баночка с воском была во время работы горячей. В баночке лежало пять или шесть «кысток», крошечных воронок, скатанных из медной фольги и наполненных жидким от тепла воском.

Анна взяла левой рукой яйцо, а правой — деревянную ручку — писальце, легонько поводила им по ладони, оставляя на ней тонкий темно коричневый след. Несколько мгновений мастерица обдумывала будущий рисунок и вот уверенно провела по «меридиану» яйца прямую линию, затем, повернув его в руке, довела ее по другой стороне, замкнув тем самым овал. Рядом прочертила новую линию параллельно первой, затем, в некотором отдалении, еще и еще. Анна меняет «кыстку» с загустевшим воском на горячую, и под ее рукой возникают ромбики, треугольники, олени — излюбленный сюжет в Космаче.

Затем она берет другое яйцо и линии наносит уже волнистые на небольшой площади неистощимая фантазия гуцульских хранительниц древнего искусства рождает такое количество вариаций рисунка, орнамента и росписи, что среди тысяч писанок практически невозможно найти две одинаковые.

Очень своеобразна и техника писанкарства. Узор, который нанесла расплавленным воском Анна,— это еще только контуры рисунка, которые со хранятся благодаря восковым линиям в первозданной белизне, когда яйцо опустят в ванночку с желтой краской.