Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович

показать без принятия: последние отпечатки последнего хозяина, его отношения с другими главами родов, его эмоции, пропущенные через призму времени и камня. Рука по-прежнему прилипала к грани, и я чувствовал, как кристалл считывает меня, проверяет, взвешивает, и ждёт чего-то ещё.

Ломовы. Презрение, холодное, тяжёлое, давящее сверху вниз, как каменная плита. Мой отец их не любил, и они его не любили, и от этой взаимной нелюбви нить между кристаллами была тусклой, едва заметной, как провод, по которому давно не шёл ток.

Стараправовы. Жалость. Глубокая, искренняя и абсолютно бессильная. Мой отец жалел главу этого рода, и в жалости чувствовался привкус чего-то безвозвратного, как жалеют человека, который уже сделал выбор и поздно его останавливать.

Вольские. Пустота. Нить была, связь существовала, но по ней не шло ничего. Формальный контакт, исполнение обязанности, без личного отношения, без эмоции, без температуры. Два человека, которые знали о существовании друг друга и на этом заканчивали.

Дорохины. От этой нити меня передёрнуло. Скрытая опасность, замаскированная под вежливость, и мой отец это чувствовал и держал дистанцию, и в его осторожности читалась история, которую я пока не знал, но которую собирался узнать.

Левашовы. Холодное уважение, чёткое, как рукопожатие двух офицеров по разные стороны строя. Ни симпатии, ни вражды. Признание силы и права существовать, без попытки сближения.

Грушницкие. Скука. Тягучая, вязкая, и мне стало почти смешно, потому что мой отец, судя по отпечатку, испытывал к главе Грушницких ровно то же, что я испытываю к бесконечным формулярам в Канцелярии: необходимость терпеть и желание оказаться в любом другом месте.

Савельевы. Тепло, но далёкое, как солнце зимой: светит, согревает, но дотянуться не можешь. Дружба на расстоянии, ограниченная обстоятельствами, и в ней чувствовалась тоска по временам, когда расстояние было меньше.

Варанцовы. Последняя нить, и от неё шло ощущение, которое я не смог определить сразу: смесь уважения, опасения и чего-то третьего, похожего на зависть, если зависть может быть спокойной и приглушённой. Мой отец относился к Варанцовым сложно, и эта сложность отпечаталась в кристалле переплетением эмоций, которое мне ещё предстояло распутать.

Тринадцать родов. Тринадцать нитей. Тринадцать кристаллов, разбросанных по Империи, связанных друг с другом паутиной, которой я только что коснулся кончиками пальцев. Мой отец знал каждого главу лично, имел с каждым свою историю, свои счёты, своё отношение. Мне предстояло начинать с нуля, и единственное, что у меня было — его отпечатки, оставленные в камне, как записки, о которых он, возможно, даже не подозревал.

Рука отлипла. Кристалл отпустил меня резко, без предупреждения, и я пошатнулся, шагнул назад, и Яков оказался рядом мгновенно, подхватив за локоть хваткой, в которой не было ничего старческого.

— Дышите, — сказал он. — Медленно. Носом.

Я дышал. Медленно. Носом. Перед глазами плавали красные пятна, в ушах стоял гул, и привкус меди на языке сменился чем-то сладковатым, цветочным. Чешир на плече прижался к шее и молчал, и по связи шла одна сплошная эмоция, которую можно было перевести примерно как «ого».

— Он меня не принял, — сказал я, когда комната перестала вращаться.

— Нет, — подтвердил Яков. — Считал, но не принял. Это две разные вещи, молодой господин.

— Что нужно?

Яков отпустил мой локоть. Отступил на шаг. Достал из внутреннего кармана пиджака маленький ножичек, складной, с костяной ручкой, потемневшей от времени. Нож выглядел старше самого Якова, и я готов был поклясться, что этот ножичек лежал в этом кармане не один десяток лет, дожидаясь именно этого момента.

— Кровь, — сказал Яков просто, и протянул мне нож рукоятью вперёд.

Кровь. Разумеется. Аристократия, титулы, рода, кристаллы — всё в этом мире замыкалось на кровь. Каждый договор, каждая клятва, каждое наследование. Логично, что и кристалл требовал того же.

Я взял нож. Лезвие оказалось острым, отточенным до бритвенной тонкости, и рука не дрогнула, когда я провёл им по левой ладони, коротко, неглубоко, ровно настолько, чтобы кровь выступила. Линия пореза вспыхнула болью, яркой, чистой, и ладонь тут же стала мокрой и горячей.

Приложил окровавленную ладонь к кристаллу.

В первую секунду ничего не произошло. Камень был тёплым, гладким, и кровь потекла по грани, собираясь в углублениях между плоскостями. Потом кристалл дрогнул.

Свет внутри него мигнул, как лампа при скачке напряжения, и погас. На мгновение комната утонула в темноте, абсолютной, полной, глухой, и я услышал, как Чешир на плече втянул воздух сквозь сжатые зубы.

Потом кристалл вспыхнул, и от этой вспышки я зажмурился, потому что свет ударил сквозь закрытые веки с такой силой, что на сетчатке остались цветные пятна.

Синим. Глубоким, холодным, пронзительным синим, от которого стены, секунду назад красные, стали ледяными, как дно зимнего озера. Синий свет ударил от пола до купола, заполнил комнату, залил мои руки, лицо Якова, потолок, каждую трещину в стенах, каждую линию на полу. Линии, до этого красноватые, полыхнули синим и пульсировали, быстро, рвано, как при аритмии, и кристалл под моей ладонью вибрировал всем телом, и вибрация шла в кости, в зубы, в череп.

Синий продержался три удара сердца. Может, четыре. Потом свет качнулся, сжался, как пламя на ветру, и начал меняться. Синий уходил, красный возвращался, и на переходе, на границе двух цветов, я увидел багровый, тяжёлый, густой, цвет старого золота, пропитанного кровью. Кристалл перебирал оттенки, настраивался, искал правильную частоту, и мою кровь, впитавшуюся в камень, использовал как ключ, как настройку, как пароль.

Красный вернулся. Другой красный, глубже, ярче, насыщеннее прежнего, живой, тёплый, бьющий от сердцевины кристалла ровными волнами. Ладонь обожгло, коротко, жарко, и тут же отпустило, и я почувствовал, как порез на ладони затягивается сам, стягивается, как будто невидимая рука провела иглой по краям раны. Через пять секунд на ладони осталась только тонкая белая линия.

Кристалл принял, и я это знал до того, как Яков произнёс хоть слово. Знал телом, кровью, костями. Внутри что-то сдвинулось, как замок, в который наконец вошёл правильный ключ, и мир стал чётче, ярче, звонче. Я слышал, как бьётся сердце Якова, ровно, спокойно, шестьдесят ударов в минуту. Слышал, как дышит Чешир на моём плече, мелко, часто, и от его дыхания шла волна тёплых эмоций, похожая на мурчание. Чувствовал дом над головой, все три этажа, каждую комнату, каждую половицу, каждую лампу, работающую от энергии, которая шла отсюда, из этого кристалла, вверх, по линиям, по стенам, по фундаменту, как кровь по венам.

— Кристалл вас принял, — сказал Яков, и голос его дрогнул впервые за весь день. — Вы глава рода, Роман Аристархович. Официально. По крови, по праву, по