Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович

это очевидно, и Яков десять лет хранил тайны, но мой кот, умеющий передавать мысли в голову, это козырь, который я предпочитал держать при себе. Вопрос даже не в доверии. Вопрос в том, что каждый, кто знает про Чешира, становится либо ресурсом, либо угрозой, и пока я не разберусь, на чьей стороне играет Яков помимо стороны моего мёртвого отца, кот останется обычным котом. Молчаливым. Голодным. Обиженным, судя по тому, как он демонстративно отвернулся к стене и начал вылизывать лапу с видом оскорблённого достоинства.

Я встал с края стола, отряхнул ладони, чувствуя, как кольцо на пальце пульсирует в такт шагам, и пошёл за Яковым, оставляя тайную комнату за спиной и думая о том, что мой отец десять лет назад сидел за этим столом, записывал предупреждения для сына, которого не мог защитить, и знал, что его убьют. Знал и готовился. Оставлял мне карту мира, в котором мне предстояло выживать. Подвал хранил ещё что-то, и отступать я разучился где-то между ареной и больничной койкой.

Глава 7

Мы спустились по лестнице молча. Дом вокруг жил своей вечерней жизнью, половицы на втором этаже ещё хранили тепло от солнца, которое весь день лежало полосами на паркете, и отдавали его под ногами, мягко, уютно, по-домашнему. Пахло деревом, старым лаком и чем-то травяным, что я никак не мог определить, — то ли саше в шкафах, то ли остатки какого-то средства, которым Яков натирал перила. На первом этаже запах сменился: камень, прохлада, лёгкая сырость из подвальных коридоров. Яков шёл впереди, и я снова отметил, как он двигается: бесшумно, перекатом с носка на пятку, и ступени под ним молчали, хотя подо мной скрипели через одну. Человек, который знал этот дом лучше, чем я когда-либо буду знать. Каждую доску, каждый поворот, каждую ступень, которая предаст, если наступить не туда.

Чешир запрыгнул мне на плечо ещё на лестнице, вцепился когтями в куртку и устроился сзади, на загривке, обвив хвост вокруг моей шеи, как живой воротник. Привычная позиция, и я ожидал привычного давления на плечо, четыре-пять килограммов кошачьего тела с характером, но ничего не почувствовал. Вообще ничего. Кот сидел на мне, я знал это, чувствовал его тепло на шее, слышал его мысли в голове, видел краем глаза чёрное ухо, но вес исчез. Так уже бывало раньше, и каждый раз я списывал на усталость, на привыкание, на что угодно. Сегодня списывать стало сложнее. Такое ощущение, что вообще никого нет на плече, хотя я прекрасно понимал, что он там. Что-то в нашей связи менялось, укреплялось, и физические ограничения отступали перед чем-то, чему я пока не знал названия.

«Я никуда не пойду, — сообщил Чешир тоном, не допускающим возражений. — Ходить не буду. Буду сидеть. Неси.»

Я не стал спорить. С котом, который весит ноль килограммов, спорить незачем. Тем более что мне нравилось его присутствие на плече, тёплое, привычное, якорящее. В доме, где за каждым шкафом пряталась тайная дверь, а за каждой банкой с грунтовкой мог оказаться рычаг, живое существо на плече ощущалось как единственная константа.

Подвал выглядел иначе, чем полчаса назад, когда я проходил через него с Женей. Тогда я замечал бытовое: бойлерную, щитовую, винный погреб, бильярдную. Сейчас, после тайной комнаты наверху, после флэшбека с отцом и рассказа Якова об отравлении, я видел подвал другими глазами. Каждый угол, каждый стеллаж, каждая труба под потолком превратились в потенциальный тайник, и мозг, перешедший в режим поиска, цеплялся за детали, которые раньше пропускал: свежий болт на старой трубе, чистый участок пола среди пыльного, аккуратно уложенный кабель, уходящий в стену не там, где ему полагалось бы уходить. Этот дом был нашпигован секретами, как старый чемодан с двойным дном, и я начинал подозревать, что тайная комната наверху и то, что ждало внизу, были лишь верхушкой.

Яков повернул не к бильярдной и не к бойлерной, а в противоположную сторону, к той части коридора, которую я прошёл раньше и где запомнил только стеллажи с инструментами и полки с банками. Обычный хозяйственный угол, на который глаз не цепляется: мозг автоматически помечает такие места как «неинтересно, бытовуха, идём дальше».

— Яков, — сказал я, пока он шёл вдоль стеллажей. — Что в подвале?

— Увидите, молодой господин.

— Почему нельзя просто сказать?

Он остановился. Повернулся ко мне, и я увидел на его лице выражение, которого раньше не замечал: мягкость. Настоящую, человеческую мягкость, которая пробилась через военную выдержку, как трава через асфальт.

— Когда вы спуститесь, вы поймёте сами. Я мог бы рассказать, но тогда вы будете ждать чего-то определённого. Чего-то большего или чего-то меньшего. — Он подбирал слова аккуратно, взвешивая каждое. — Ваш батюшка говорил, что для людей с вашим даром первое впечатление содержит девяносто процентов информации. Всё, что после, лишь уточнения. Поэтому лучше, чтобы ваши ожидания были чистыми. Тогда и считаете вы больше.

Людей с вашим даром. Я это услышал и зафиксировал. Наверху, когда речь шла о перчатках и лампе, Яков формулировал иначе: «дар вашего батюшки», «за пределами моей компетенции», аккуратно обходя прямое признание, что знает и про мои способности. Сейчас он сказал «с вашим». Прямо. Значит, знал с самого начала. Знал, что мой дар работает так же, как отцовский. И вся эта танцевальная осторожность наверху, все эти обтекаемые формулировки были частью инструкции: не подсказывать, пусть дойдёт сам, пусть спросит.

Я кивнул, принимая правила. Мудрый человек. Или хитрый. В данном случае разница не имела значения, потому что он был прав. Мой дар работал лучше всего на первом контакте, когда предмет ещё не успел обрасти моими собственными ожиданиями. Чистый канал. Без помех.

— Яков, — сказал я, когда он уже потянулся к стеллажу. — Там меня ничего не убьёт?

Он обернулся. И впервые за весь день я увидел на его лице что-то похожее на настоящую улыбку, короткую, скупую, но тёплую.

— Нет, молодой господин. Это вас не убьёт. Это то, что должно здесь быть. И то, что вам нужно.

Достаточно. Больше я не стал спрашивать, и Яков, судя по лёгкому наклону головы, оценил это. Между нами установился негласный договор, который формировался весь вечер, с первой минуты, когда он стоял на пороге кабинета и смотрел на меня без удивления: он рассказывает то, что может, в том порядке, в котором считает правильным, а я принимаю информацию и делаю выводы сам. Ни давления, ни торга, ни ультиматумов. Два взрослых человека, связанных мёртвым третьим, идут в подвал, и