Стеклянные цветы - Мери Каммингс

Сколько она спала? Часа два? Три?

Да, кажется, так… Сначала они занимались любовью, потом решили, что нужно срочно повесить над изголовьем оленью голову — и вешали ее, с хохотом прыгая по кровати нагишом. Потом Пабло прицепил на рог трусики Бруни и заорал: «Трофей, трофей!»… а потом они снова занялись любовью…

Еще бы поспать, но во рту было словно песком набито, так сухо и противно. И красное… смутное неприятное воспоминание по-прежнему не отпускало.

Бруни встала, подошла к окну. Снаружи было белым-бело, даже дома на противоположной стороне улицы скрывались в тумане. И, словно по контрасту — сочетание красного и белого — вспомнился этот сон, дурацкий и тошнотворный: белобрысый (опять чертов белобрысый!) протягивает руку, как тогда, за сигаретой — и вдруг на ней, сама собой, появляется алая точка, она стремительно расширяется, расползается на всю ладонь… И нет сил сдвинуться, позвать на помощь — а Филипп смотрит на нее с усмешкой, будто не замечая, что его рука превращается в алую бесформенную массу…

Бр-рр!

Бруни потрясла головой, прошла на кухню, достала из холодильника кока-колу и стала пить ее прямо из горлышка. Снова выглянула на улицу — кроме тумана, ничего не было видно. Но Филипп где-то там — наверняка у него хватило вредности не поехать с Дитрихом, а остаться караулить ее.

Конечно, не стоило обжигать ему руку, но сам виноват, довел! Из-за одной сигареты перед всеми опозорил!

Она попыталась снова разозлиться, но не получалось, наоборот, появилось мерзкое ощущение, будто она обидела бессловесную тварь, которая не может дать сдачи. Да, уж он-то бессловесный! Сидит сейчас, небось, и репетирует те гадости, которые скажет, когда она выйдет! Интересно, он хоть руку перевязал?

Ладно, в конце концов, какое ей дело до папашиного наймита, хама и зануды!

Но злиться по-прежнему не получалось — может, из-за дурацкого сна?

Бруни вернулась в спальню и, чуть поколебавшись, начала собирать вещи. Пабло спал, повернувшись к стене, над изголовьем вырисовывались очертания рогатой головы, на одном из отростков смутно белели трусики. Черт с ними — достать их, не влезая на кровать, невозможно, а Пабло, если проснется, может потянуть ее обратно в постель.

Она оделась, кое-как наспех причесалась и вышла из квартиры. И лишь когда замок щелкнул, сообразила, что нужно было позвонить и вызвать такси.

Ладно, что теперь говорить… Бруни огляделась — на площадке никого не было. И на подоконнике площадкой ниже — тоже.

Где же он?!

Ей стало как-то не по себе, и, перепрыгивая через ступеньку, она поскакала вниз по лестнице.

Филипп обнаружился на подоконнике первого этажа. При виде него Бруни испытала такое облегчение, чуть ли не радость, что сама себе удивилась.

Украдкой бросила взгляд на его руку — на вид вполне нормальная, правда, ладони не видно… наверное, все-таки там есть ожог.

При виде нее белобрысый не выразил ни малейшей радости, даже не шевельнулся, и лишь когда Бруни подошла почти вплотную, соскользнул с подоконника и выпрямился.

— Пойдем? — спросила она, не зная, что еще сказать.

Он пожал плечами, развернулся и шагнул к лестнице.

До дома они доехали быстро — повезло, почти сразу наткнулись на такси. Филипп всю дорогу молчал, глядя в окно; рука его лежала на колене ладонью вниз, к невозможно было рассмотреть, большой ли там ожог, а спрашивать Бруни не решилась. От его давящего мрачного молчания ей было не по себе — уж лучше бы он хамил, тогда бы нашлось, что ответить.

Вылезая из машины, он придержал перед ней дверцу, и Бруни заметила, что ладонь его заклеена пластырем. От этого зрелища ей стало еще больше не по себе.

— Рука очень болит? — не выдержав, все же спросила она.

— Себя прижги — так узнаешь… госпожа баронесса, — огрызнулся он.

Конечно, что и следовало ожидать…

С ожогами Бруни и без подобных экспериментов была знакома непонаслышке — раскаленное стекло обжигало почище любой сигареты. Она легко могла представить себе, каково ему сейчас — тут, наверное, не то что огрызнешься — взвоешь!

Поэтому, даже не переодевшись, она нашла в аптечке мазь — ту, которую обычно использовала в подобных случаях — и пошла каяться и извиняться.

Филипп открыл не сразу, мрачный, в расстегнутой рубашке, Встал, перегораживая вход.

— Чего тебе надо?

— Я… вот, мазь от ожогов принесла, — показала Бруни баночку.

Он смерил ее холодным взглядом, от которого ей сразу расхотелось извиняться.

— Тебя что, твой хахаль недотрахал, что ты опять ко мне лезешь?!

Она опешила — столько злости прозвучало в его голосе.

— Да ты что?! Я…

— Пошла вон! — Дверь захлопнулась прежде, чем она успела еще что-то сказать.

— Сволочь! Гад, мерзавец, негодяй! — заорала Бруни во всю глотку и запустила в дверь баночкой с мазью. Баночка отлетела и больно ударила ее по ноге.

Глава десятая

Нет, Трент не слишком цинично рассуждал о дочери, наоборот — он еще смягчил краски, не сказав открытым текстом, что Филиппу предстоит иметь дело с избалованной стервой со склонностью к наркомании, нимфомании, алкоголизму, эксгибиционизму… и еще черт знает чему! При этом с нравственностью мартышки — да и мозгов имеющей едва ли намного больше.

Филипп никогда не отличался сверхбуйным темпераментом, но он уже не раз и не два готов был свернуть лилейно-белую шею своей подопечной…

Чего стоила история на вечеринке, когда некая ощипанная рыжуха вдруг подкатилась к нему, с хихиканьем заявив:

— Пошли со мной! Хозяйка разрешает, — и кивнула назад, на весело болтавшую с кем-то «госпожу баронессу».

Он не поверил в тот момент собственным ушам. Она что, с ума сошла?! Считает, что приобрела на него какие-то права — да еще может делиться ими с кем-то?

И у нее еще потом хватило наглости спросить, что именно он сказал ее дорогой подруге! Интересно, а на что она, собственно, рассчитывала?!

А дискотека, где он вынужден был разыграть сцену в стиле Микки Спиллейна с самим собой в роли крутого гангстера! Кстати, получилось неплохо — пушер испугался не на шутку.

А инцидент в баре! Отличное слово «инцидент» — обтекаемое, политкорректное, ни в малой степени не описывающее ощущения человека, которому втыкают в руку горящую сигарету.

Филипп до сих пор помнил лицо Амелии в тот момент — сколько в нем было ненависти и буйной, злобной радости. Горящие глаза, рот, растянувшийся в оскале… непонятно, каким чудом он тогда сдержался и не ударил ее!

Рука ныла аж до локтя. Стоило неловко шевельнуть ею, как в ладони снова вспыхивала дергающая боль.