Стеклянные цветы - Мери Каммингс

Рука ныла аж до локтя. Стоило неловко шевельнуть ею, как в ладони снова вспыхивала дергающая боль.

Слава богу, баронессочка отсыпалась после вчерашнего. Возможно, сказывался и кокаин — Филипп почти не сомневался, что именно им она накачалась в квартире своего любовника: красные глаза и шмыгающий нос — симптомы типичные, как по учебнику, да и двигалась она как-то непривычно вяло.

И если так, то действовать нужно быстро: любовник-кокаинист куда опаснее для нее, чем любая плохая компания.

Поэтому прямо с утра Филипп позвонил Штернгольцу и попросил, чтобы тот узнал об этом Пабло как можно больше.

Адвокат, один из немногих людей, знавших истинную причину пребывания Филиппа в доме баронессы фон Вальрехт, вопросов задавать не стал, сказал, что постарается добыть нужную информацию в течение суток.

Вот и все. Теперь оставалось только ждать. И теперь у него, наконец, появилась возможность немного отдохнуть и подумать, как же быть дальше.

Прошло уже десять дней с его приезда, но оптимистичные прогнозы Трента, что они с Амелией как-то поладят, увы, не оправдывались. Было ясно, что баронесса точно так же не переваривает его, как и он ее, и старается любыми способами досадить ему — досадить, разумеется, в ее представлении.

Конечно, во всем происходящем была немалая доля его вины. Именно он позволил, чтобы их отношения из деловых стали личными. Более чем личными. До идиотизма личными.

Какую бы чушь она ни несла и как бы себя ни вела, он не имел права чуть ли не в открытую обзывать ее шлюхой! Обзывать, на самом деле прекрасно понимая, что если бы он, он сам, не пустил ее к себе в постель, то и оснований обвинять его в ревности у нее бы не было!

Амелия здорово тогда обиделась — в какой-то момент ему даже показалось, что она готова заплакать…

Нет, с этим противостоянием надо что-то делать! И прежде всего, стараться не реагировать на ее подколки — тогда, возможно, и ее активность в отношении него постепенно поубавится?

Увы, реальность, как это частенько бывает, внесла свои коррективы в задуманные планы…

После обеда баронесса проснулась, искупалась в бассейне и поехала по магазинам. Филиппа она при этом начисто игнорировала — даже пакетами с покупками, и теми его не нагрузила.

Магазинов она обошла десятка два, не меньше: несколько обувных, пару галантерейных, антикварную лавку, сувенирный… Филипп шел за ней, но внутрь не заходил, смотрел сквозь стекло, как она купила себе перчатки, потом, в аптеке, приобрела прокладки и еще несколько каких-то небольших коробочек…

В тот момент ее заход в аптеку не вызвал у него ни малейших подозрений. Лишь на следующее утро он понял, что это было большой ошибкой с его стороны…

Резь в животе и тошнота начались на следующее утро, часа через полтора после завтрака. К тому времени, как позвонил Дитрих, чтобы сказать, что госпожа баронесса велела подать машину через десять минут, Филипп с трудом мог встать.

Как и все в принципе здоровые люди, он не был готов к внезапному унизительному ощущению собственной беспомощности и не знал, что теперь делать: вызывать врача или ждать, пока само пройдет? Но одно было ясно: в таком состоянии он не может не то что куда-то ехать — вообще выйти из дому. Поэтому он сказал Дитриху: «На этот раз поезжайте без меня». Кажется, тот здорово удивился.

Вскоре Филипп увидел, как Амелия подошла к машине, спросила о чем-то Дитриха — обернулась и взглянула на его окна. Улыбнулась, помахала на прощание рукой и скользнула в машину. И при виде этой ликующей победоносной улыбки он вдруг понял: его болезнь — ее рук дело!

Первым ощущением, как ни странно, было облегчение. Не злость, а именно облегчение: выходит, это не отравление, не инфекция, а всего лишь очередная выходка Амелии. Скорее всего, она подсыпала ему в завтрак какую-то гадость, которую купила вчера в аптеке…

Почему-то у Филиппа не было ни тени сомнения, что по-серьезному она отравить его не планировала. При всех недостатках Амелии невозможно было представить себе ее в роли коварной отравительницы; в сердцах пристукнуть кого-то попавшимся под руку стулом — да, на это она способна, но хладнокровно планировать чью-то смерть — нет. Вот вывести на денек из строя, поставить в глупое положение… и впрямь, хорош бы он был, если бы его прихватило где-нибудь на улице!

Но и здесь веселого было мало…

В животе продолжало бурлить и болеть. Филипп лежал на диване, стараясь не шевелиться, лишь иногда протягивал руку к стоящему на стуле стакану и делал глоток воды — много пить было нельзя, могло снова начать тошнить. В ушах звенело, тело казалось чужим, горячим и неподъемным, со свернувшейся в самой середке, в животе, тяжестью.

Не выдержал, позвал вслух:

— Линнет…

Если бы она была здесь, то сейчас сидела бы рядом и сочувственно смотрела на него — как в тот раз, когда он въехал на лыжах в колючий куст и добрался до дому весь исцарапанный. Держала бы за руку, говорила: «Потерпи, скоро пройдет!» Или притащила бы какое-нибудь снадобье, от которого бы сразу стало легче…

Он закрыл глаза и как наяву увидел прекрасное лицо с тонкими чертами, смеющиеся глаза цвета крыжовника, рот — один уголок приподнят чуть выше другого. Наверное, она бы сейчас сказала: «Ты похож на промокший подсолнух — такой же взъерошенный!»

Так, думая о жене, Филипп и погрузился в тяжелый, похожий на болезненное забытье, сон.

Очнулся он, когда солнце уже ушло из окон. Осторожно пошевелился — вялое, покрытое потом тело слушалось с трудом, но в животе бурлило не так сильно. Да, вроде, чуть полегче…

Так же осторожно, не вставая, подтянул к себе телефон — пора и делом заняться, а для начала узнать, что там без него поделывает Амелия. Слава богу, в машине телефон есть!

На звонок ответил Дитрих, от него Филипп узнал, что госпожа баронесса посетила картинную галерею, позавтракала в «Тиффани», а последние полтора часа пребывает в «Хартунг энд Хартунг». На вопрос, что такое «Хартунг энд Хартунг», шофер с неподражаемым презрительным апломбом объяснил, что это крупнейший аукционный дом в Мюнхене.

Ладно, пусть себе транжирит деньги…

Возможно, это и к лучшему, что ее нет дома — если бы она подслушала его следующий разговор (с нее станется!) и узнала, что он собирается принять меры против ее красавчика-любовника, то могла бы закатить очередной скандал.

Добытые Штернгольцем сведения заставили Филиппа присвистнуть: Пабло оказался сотрудником бразильского консульства — человеком, обладающим дипломатической неприкосновенностью. По мнению адвоката, полицию на него в такой ситуации натравить было проблематично.