Арина - Клод Анэ

Едва кончив говорить, он был ошеломлен тем, что сказал. В какую еще авантюру пускается он, да еще в момент, когда решил порвать с любовницей? Поистине раздражение, провоцируемое в нем Ариной, заставляет его терять голову.

Между тем, спокойно и рассудительно, она стала приводить возражения. После экзаменов тетка ожидает ее возвращения, посылает по три-четыре письма в неделю, в которых заклинает не тянуть ни дня с отъездом. Отношения Варвары с красавцем доктором превращаются в драму. Присутствие Арины там необходимо. Друзья тоже предъявляют права на нее, рассчитывая на ее приезд. Есть и еще одна причина (на которую она неясно намекнула), вынуждающая ее вернуться к определенной дате.

По мере того как она говорила, Константин находил свой план все более совершенным. Он заключил беседу тем спокойным и уверенным тоном, который так безотказно действовал на Арину:

– Я хочу поехать с тобой в Крым. С этого я начал, тем же кончаю. Так тому и быть. Ты никогда не убедишь меня, что такая изобретательная девушка, как ты, не может высвободить две нужные нам недели. Возьми эту заботу на себя, я остерегаюсь что-либо советовать. Сегодня восемнадцатое. Из Киева я возвращаюсь двадцать восьмого. В тот день ты сдаешь последний экзамен, и назавтра мы сядем в скорый севастопольский. Ты снова станешь хозяйкой своей судьбы между пятнадцатым и двадцатым июня.

На этом всякие споры были прекращены, и на следующий день он стоял с Ариной, согласившейся проводить его, на перроне Киевского вокзала. Впервые после шести недель знакомства он уговорил ее принять от него подарок в честь восемнадцатилетия, и новые часы-браслет красовались на ее запястье.

– Готовь багаж к двадцать девятому, – сказал он.

– Это невозможно, уверяю вас.

Раздался удар колокола. Он обнял девушку. Ему почудилось, что она никогда прежде не прижималась к нему в таком страстном порыве, никогда не отдавалась ему так полно, как в миг этого торопливого поцелуя на перроне вокзала.

Он долго еще раздумывал об этом в поезде. „Неужели я заблуждаюсь? Неужели это только плод воображения?.. Нет, нет, вот она, правда. Это девушка, так превосходно владеющая собой, на этот раз выдала себя".

VII

КРЫМ

Константин возвращался из Киева через неделю с небольшим. Каждый день, окончив работу, он с пяти до семи часов, пока не стемнеет, просиживал на террасе Рыночного парка. Вид, который отсюда открывается, – один из самых прекрасных в мире. Внизу, влево от террасы тянулись бедные кварталы, примыкающие к порту; справа из зелени поднимались белые стены и золотые купола Печерской лавры, самой известной российской святыни. Далее медленно нес свои воды Днепр, степенный, с широкими излучинами; по реке сновали пароходы, шли караваны барж и шаланд, откуда поднимались клубы дыма и доносились свистки и вой сирен; а еще дальше уходила к горизонту ровная, как скатерть, степь, заканчивавшаяся на востоке темным пятном леса. Необъятный пейзаж, кипящий жизнью на переднем плане, а в отдалении отмеченный спокойствием бесконечного пространства; в нем нет ничего живописного, но и ничто не утомляет глаза, и сам он меняется в течение дня в зависимости от освещения, игры красок. Наступившая в мае жаркая погода делала вечерний воздух мягким, небо казалось глубоким, а цветы наполняли мирные сумерки благоуханием. Константин разглядывал светлые платья женщин, мундиры офицеров, суетящуюся на террасе толпу, потом обращал взор к равнине, которая у его ног погружалась в сон.

В этой величественной декорации московское приключение казалось лишь незначительным эпизодом, и Константина удивляло, что он вложил в него столько страсти. Он уже не понимал, почему прошлое Арины так волновало его: „Слава Богу, она не обманула меня. Ее неслыханное чистосердечие, возможно, спасло меня. Будь она так же беспринципна, как ее западные сестрички, сыграй она ловко сентиментальную комедию, в которой мы так охотно участвуем, попытайся она заставить меня поверить в свою любовь и в то, что, вопреки ее многочисленным связям, я – первый мужчина, завоевавший ее сердце, и, кто знает, не угодил бы я в ее сети? Но с ней невозможны никакие иллюзии, которые заводят нас так далеко. Я никогда еще не встречал существа, столь не подверженного эмоциям. Она позволяет разглядывать себя, как анатомическую схему. То, что женщины обычно скрывают, она выставляет напоказ. Держу пари, что по возвращении из Крыма я буду точно знать количество бывших у нее любовников. Не будем забывать, что я лишь очередной номер в ее списке и должен быть благодарен этой очаровательной девушке, что так откровенно подарила мне себя и помогла нам обоим избегнуть долгих колебаний и бесполезной лжи".

В таком настроении Константин написал Арине веселое, жизнерадостное письмо, в котором признавался, что ему трудно обходиться без их бесед, придававших столько прелести его пребыванию в Москве, и он предвкушает много радости от предстоящих недель в Крыму. Их письма разминулись в дороге. Она ни словом не упоминала о предстоящей поездке и остроумно описывала свою жизнь с влюбленным в нее дядей и теткой, которая, даже мучимая ревностью, с трудом выходила из обычного для нее состояния апатии. Письмо Арины было наполнено той легкостью и непринужденностью, которые она вносила в любое дело.

Он телеграфировал ей о своем приезде и подтвердил их отъезд на следующий день.

Арина, только что блестяще сдавшая экзамен, встретила его на вокзале и в пролетке, отвозившей их в гостиницу, нежно прижалась к нему. Она сообщила, что препятствий их совместной поездке в Крым больше нет, и поведала, как изобретательно она с помощью подруги провела отца, дядю, тетю Варю и друзей, ожидавших ее в провинции. Она только заявила, что должна быть десятого июня дома по причине чрезвычайной важности, и это не подлежит обсуждению. Итак, у нее чуть больше недели свободного времени.

На другой день севастопольский экспресс уносил их к морю.

Они в одиночестве лежали на небольшом пляже, покрытом рыжеватым песком, у самой кромки моря. С трех сторон к пляжу вплотную подступали красные, в расщелинах скалы. У их ног легкие волны разбивались с шорохом, напоминавшим звук рвущейся ткани. На ясном небе неподвижно стояли точно подвешенные к лазури, пронизанные солнцем облака. Как и обещал Константин, они жили, как боги, и, лежа обнаженными у моря под заливавшими их потоками солнечного света, блаженствуя, молча вдыхали морской воздух. Уже больше недели прожили они под Ялтой в ежеминутной интимной близости в небольшом доме – его уступил Константину знакомый художник. Белостенный домик, затерянный в скалах, стоял недалеко от дороги, которая соединяла Ялту с Алуштой. В доме было всего две комнаты. Одна – большая, выходившая на юг и смотревшая тремя окнами на море, с покрашенными известкой стенами, затянутыми восточными тканями, с диванами вдоль стен, покрытыми персидскими коврами, – служила гостиной и столовой. Другая, поменьше, окнами на запад, использовалась как спальня. Из нее открывался живописный вид на сад с кактусами, вечнозелеными растениями, цветами, скалами и соснами. Позади дома была кухня и там же – помещение для служанки, готовившей им еду, – босоногой черноволосой татарки, бесшумно скользившей по дому.