Ночь, сон, смерть и звезды - Джойс Кэрол Оутс

– Отлично.

– Веганка. И у нее целиакия.

– Для нынешней молодежи обычное дело.

– Она в инвалидном кресле.

– Что? А по какой причине?

Тщательно подбирая слова, Джессалин сказала, что ей ничего не известно. Но вряд ли что-то «особенное», вроде муковисцидоза… или болезни Герига.

– Я не удивлен.

– Не удивлен? В каком смысле?

– Да ни в каком. В этом весь Вирджил. Готов связаться с кем угодно.

– С кем угодно? Ты ее даже не видел!

– Да, я ее не видел. Зато я видел нашего сына и знаю его тягу ко всему ущербному. К убогим, к калекам.

– Уайти, как ты можешь такое говорить! Слово «калека» сейчас не произносят. Говорят «инвалид»…

– «Человек с инвалидностью», если на то пошло. Но я не критикую эту девушку, я комментирую действия нашего сына. – Уайти покраснел, как будто у него подскочила температура. – Помнишь, как он в десять лет привел в дом песика? Без ноги! Если бы ему встретилась собака без двух ног, он бы ее привел!

– Уайти, не надо так шутить.

– Если бы в радиусе десяти миль обнаружился слепой мальчик, Вирджил сразу бы с ним подружился. По-моему, он даже ездил на велосипеде в поисках знака «ОСТОРОЖНО: НЕЗРЯЧИЙ РЕБЕНОК». Его любимыми учителями были инвалиды… вспомни учителя математики с деревянной ногой.

– Не деревянной. Их делают из чего-то синтетического, вроде пластика, и называются они «протезы конечностей».

Уайти уже валял дурака. Он никогда не признается в том, что всерьез расстроен. И Джессалин мужа не останавливала.

Главное, чтобы его больше никто, кроме нее, не слышал.

Позже, когда они лежали в постели в темноте и перебирали события дня, словно раскидывая большую мелкоячеистую сеть, Уайти неожиданно спросил:

– Ты сказала «она симпатичная»? То есть это девушка?

– Ну конечно девушка. Ее звали Сабина. – Джессалин секунду подумала и поправилась: – Ее зовут Сабина.

Но шли месяцы, а Вирджил ее к ним все не привозил, хотя и обещал.

– Скоро, мама! Сейчас просто много дел. Мы сажаем.

Или:

– Мы собираем урожай.

Не стоит и пытаться припереть его к стенке. Бесполезно.

Если его прижать, он может вовсе забыть дорогу в родительский дом. Пообещает приехать на ужин – и не приедет. Чем вызовет раздражение отца. (Впрочем, ему обо всем этом лучше не знать.) К тому же связь с Вирджилом затруднена, так как у него нет мобильного телефона.

Со временем Вирджил сделался нескрываемо уклончивым. Он по-прежнему говорил «да», но его обиженного лица Джессалин предпочитала не замечать. Однажды она его прямо спросила:

– Ты по-прежнему видишься с Сабиной?

– Каждый день. Мы ведь живем в одном большом доме, мама.

Он с трудом сдерживался. Она видела его морщинки на лбу (это у младшего-то сына!), бледные губы, бегающие глаза.

Ее так и подмывало спросить: Но ты ее любишь? А она тебя? Вы живете вместе?

Но момент был упущен. А сам Вирджил откровенничать не собирался.

В то утро он приехал на велосипеде. Уайти, понятно, не было дома.

Они трудились у нее в саду. Вирджил никогда не сидел сложа руки. Пропалывал, мотыжил, поливал, уносил с лужайки напáдавшие во время грозы ветки, помогал по кухне. Ему нравилась любая работа, только бы его не принуждали и не говорили приехать к определенному времени.

– Она здорова?

– Разумеется. Это же ее естественное состояние, а не болезнь. И не проклятье.

Он выдергивал сорняки из клумбы с маргаритками. От него пахло пóтом.

Он выразил желание принять душ. Оставалось только гадать, какие там у них ванны и душевые в фермерском доме на Медвежьей горе.

После того как он вымыл голову, Джессалин предложила вычесать ему колтуны; у него самого, похоже, это не очень-то получалось. Его красивые волнистые волосы с медным отливом падали до плеч. «Как они похожи на мои. И глаза», – подумала она. И посмеялась над собственной глупой сентиментальностью.

Хотя она старалась не лезть в его личную жизнь, Джессалин оставляла за собой материнское право следить за чистотой и опрятностью (взрослых) детей.

Позже, уже оседлав велосипед, который дети Беверли называли самым уродливым великом на свете и помещали фотографии в «Фейсбуке», Вирджил произнес с радостной улыбкой, как будто эта мысль только что пришла ему в голову:

– Как насчет воскресенья, мама? Ужин с Сабиной. Здесь, у вас. Через неделю. О’кей?

Кто это там с Вирджилом? Уж не Сабина ли?

Джессалин уставилась на высокого сутулого молодого мужчину в дальнем углу кафе: палевые волосы заплетены в конский хвост, из-под фермерского комбинезона выглядывает черная футболка.

Так вот он куда захаживает, в больничное кафе!

(Вот где он прячется, сказала бы Беверли.)

Джессалин постаралась отвести глаза. Ты всегда оказываешься в неловком положении, наткнувшись на кого-то из своих детей, а они и не подозревают, что ты на них смотришь, хотя (уж точно) не собиралась за ними шпионить.

За столиком возле витражного окна от пола до потолка яркий свет обрисовал два силуэта: Вирджила и молодой женщины, чье лицо не просматривалось. (Она лысая или в вязаной шапочке, какие носят пациенты после химиотерапии? А может, у нее отросли короткие волосы? Джессалин даже толком не могла понять, сидит девушка в инвалидном кресле или на стуле.) Они вели какой-то серьезный разговор.

Ее глаза даже при слабом освещении заволакивают слезы, можно ли им доверять? К тому же эту парочку заслоняют другие посетители.

– Вот свободный столик, мама! – Беверли вцепилась в ее локоть.

Джессалин пошатывает. Она провела несколько часов у постели мужа. Понимает, что это глупое суеверие – страх, что с ним произойдет нечто ужасное, если она оставит его одного…

Беверли отругала ее за то, что она так ни разу и не поела.

Мама, если ты заболеешь, папе легче от этого не станет. Ты должна поесть!

В семь утра, приехав в больницу, они не обнаружили на месте койку Уайти. Джессалин вскрикнула и едва не упала в обморок.

Но оказалось, что его увезли в радиологию на осмотр. Так объяснила им медсестра.

– Господи, вам что, трудно повесить на дверь записку? – возмутилась Беверли. – Так можно напугать посетителей до смерти. – А потом матери: – Не надо так расстраиваться. Они проводят «осмотры». Невролог вчера сказал, что назначил папе МРТ на сегодня.

Да? Это было сказано? У Джессалин от переживаний в голове все перемешалось.

Отсутствие больничной койки. Белые стены и потолок. Человек исчез, как это прикажете понимать?

– Они бы нас предупредили, если… если бы произошли серьезные изменения. Тогда бы они не очистили эту дурацкую палату.

Беверли говорила с таким напором, словно точно знала, как в таких случаях поступает медперсонал.

Когда через сорок минут в палату вкатили койку с пациентом, обвешанным капельницами, с полуприкрытыми глазами и неподвижным лицом, Джессалин показалось, что все же произошли едва заметные изменения, она даже улыбнулась. Кожа уже не такая восковая, губы не такие синюшные. Как будто по жилам снова потекла кровь.

И дышал он уже не через респиратор, а с помощью (не такой навязчивой) трубки.

Притом что каждый