От дела не отрывать! - Чудомир

за пенсионный возраст пролетки. Часами стоит на одном месте, ожидая седоков, но никто не подходит. А слепни так и вьются вокруг лошадей, не дают им покоя. Но вот Латиф зашевелился, дернул вожжи, хлопнул кнутом и понесся порожняком к вокзалу. Поезд прибывал не скоро, седоков не было, и он поехал просто так — лошадей поразмять и самому встряхнуться. Проезжает мимо Тонки, а тот кричит ему:

— Извозчик! Эй, извозчик! Стой! Остановись!

Латиф неохотно натянул вожжи и остановился.

— Ты не занят?

— Нет.

— Поезжай тогда ко мне домой, возьмешь жену с детьми и отвезешь их на месяц-другой в Хисар на курорт. Я снял на сезон две комнаты в отеле «Лондон». Отвези их, а я подъеду через два-три дня. Слышишь? Жену с детьми посадишь сзади, а служанку с собой на козлы. Она немного растолстела, но ты чуточку подвинешься. А? Идет? Когда вернешься, мы с тобой рассчитаемся.

Старый турок посмотрел на него своими маленькими смеющимися глазками, посмотрел и пробурчал сердито:

— Молчал бы, голодранец!

Хлопнул кнутом и затрусил к вокзалу, подымая за собой тучи пыли.

А Тонка, улыбаясь до ушей, склонился над ящиком и застучал молотком по намоченной подметке.

Вначале, когда он только стал холодным сапожником, работы у него хватало. Старые клиенты, друзья и знакомые не оставили его и несли обувь в починку, но летом ребятишки бегают босиком, многие горожане разъехались по курортам и в отпуск, и работы почти не стало.

В один такой неудачный день, когда он напрасно просидел до вечера в ожидании заказчиков, ему впервые стало так горько и тоскливо, что он места не мог себе найти. Но и тогда он не упустил случая посмеяться над судьбою, над людьми и над самим собой. Зашел он в корчму к Калчо, взял со стойки кусок мела, вернулся и написал на воротах крупными, кривыми буквами: «От дела не отрывать!» Потом растянулся на пороге под самой надписью, закинул ногу на ногу, достал из кармана старую газету и, прислонившись головой к воротам, углубился в чтение.

Это была его последняя шутка. Вскоре после этого он так и умер, склонившись над своим ящиком с шилом в руке.

БУМ-ПАВЛИ И ОСЛЫ

Подрались мы, говорит Бум-Павли, с Селезнем, и здорово подрались, из-за его осла. Забралась паршивая скотина ко мне на виноградник на Асановой тропе и объела саженцы. Три кюстендилских сливы и грушу бессемянку обглодал проклятый осел. Ободрал как скобелем, остались голые палки. Мальчишка Кара Тенев пас там козу и своими глазами видел, как он их глодал. А посадил я их прошлой осенью на меже у овражка.

Поутру встречаю я Селезня и говорю ему:

— Печо, так и так, твой осел мне напакостил. Есть свидетели. Заплати мне за саженцы и уладим дело по-человечески, не то к суду притяну!

А он говорит:

— Знать ничего не знаю. Если вы с моим ослом не поладили, сами и разбирайтесь! Я не вмешиваюсь!

— Ты не вмешиваешься, но я тебя вмешаю! И не только вмешаю, но с землей смешаю, будешь меня помнить и приговаривать!

— Кто? Такой голодранец, как ты? А ну, попробуй, посмотрим!

Только я было собрался ногой поддать ему под чумазое брюхо, чтоб у него из глаз искры посыпались, как он, проклятый цыган, изловчился и дернул меня за ногу. Грохнулся я затылком оземь и полежал немного перед Цонкиными воротами. Когда поднял голову, вижу — ни Селезня нет, ни Утки, одни лишь светлячки в глазах мелькают. Встал я и еле доплелся до общины. Застал там только писаря.

— Инко, — говорю я, — писарек, я к тебе. Напиши мне жалобу судье на Печо Селезня. Притяну я его к суду, будет знать, как грызть чужие саженцы и убивать живого человека!

— Не могу, — говорит, — Павле! Не умею сочинить как положено. Пошлю-ка я тебя к Капанову. Он так его разделает, что два года через решетку на белый свет смотреть будет.

Дал мне писарь записку, сел я на телегу и прямиком в город. Пока крутился вокруг суда, попался мне навстречу один с лисьими глазками.

— Ты кого ищешь, дядя?

— Капанова, — говорю, — ищу, аблаката. На Печо Селезня хочу жаловаться и на его осла. Надо бумагу написать судье.

— Ааа… так ведь Капанов, дядя… Царство ему небесное! Скончался бедняга в прошлую среду. От горловой болезни помер. Я, — говорит, — его двоюродный брат и замещаю его. Я, — говорит, — тоже аблакат. Пойдем ко мне, я напишу тебе бумагу.

Поверил я человеку, пошел к нему, рассказал ему все начистоту, он написал мне бумагу, взял триста левов, а на марки и на свидетелей пришлось отдельно добавить. Только вышел я из двери, а навстречу Мине Миткин из нашей деревни, тот, что на почте служит.

— Ооо, — говорит, — земляк, с чего это тебя занесло в город в такое время?

Рассказал я и ему про осла, про драку, про писаря, как он послал меня к Капанову, а тот, оказывается, помер… Обо всем ему рассказал.

— Умер, говоришь? Кто тебе наврал? Да вон он там, разговаривает! Ну тот, пузатенький, с портфелем, он и есть Капанов!

— Не говори! Это, верно, другой кто!

— Он самый, — говорит. — Другого Капанова в городе нет. Кто тебя обманул?

— Аблакат, который мне жалобу написал. Божился и царство небесное покойнику пожелал. Дескать, я двоюродный брат. Вон там у него контора.

— Аа… этот? С чего ты к нему полез?

— Почему? Разве он не аблакат?

— Аблакат, — говорит, — да только недоделанный, осел из ослов! Проиграешь дело! Кто знает, какую жалобу он тебе настрочил!

У меня аж ноги подкосились, и я присел. Снял я шапку, стал бить себя по голове и приговаривать:

— Голова ты моя глупая! Сколько еще горя хлебну я с тобою! Ну и везет же мне, — говорю, — земляк! Такую дорогу осилил, чтоб на осла пожаловаться, и на осла же нарвался!.. Житья мне нет от ослов! Куда ни посмотри — одни ослы! Что за напасть!

Мине Миткин подмигивает, одергивает пиджак и смеется.

— Много их, — говорит, — много, Павле. И в деревне и тут, но вам в деревне хорошо — всех ослов наперечет знаете, а в городе боже сохрани! Всех не счесть!

ГЕ-ГЕ-ГЕЕЙ!

Это было давным-давно. Нет нынче ни таких людей, ни таких событий!

Не было тогда ни партий, ни политиканов, ни законов об обязательном голосовании — кто за кого хотел, за того и бросал бюллетень. Дед Рачо Чабан, например, и знать не знал про выборы. Заберется в горы со