Йоркширская роза - Маргарет Пембертон

– Ма? – Одежда у Ноуэла была перепачкана красками, волосы торчали дыбом. – Ма? – повторил он растерянно, не соображая, как себя вести в такой сбивающей с толку ситуации. – Хочешь чашку чаю? – спросил он вдруг. – Поставить чайник?

Лиззи не ответила сыну. Она по-прежнему смотрела на брата.

– Как он мог умереть? – прошептала она. – Умереть и не повидать меня, не позвать к себе?

Уолтер беспомощным движением приподнял преждевременно ссутулившиеся плечи.

– Я не знаю, Лиззи, милая. Я не понимаю, почему он был таким, каким был. – Уолтер прикрыл глаза дрожащей рукой. – И уже никогда не пойму, и никто не поймет.

При виде отчаяния брата Лиззи вышла из своей каменной неподвижности. Со сдавленным возгласом, вся в слезах, она подступила к нему и, когда он заключил ее в объятия, всхлипнула и проговорила:

– О, Уолтер! Я все время думала, что наступит день, когда мы с отцом снова станем друзьями. А теперь этого уже не будет! Никогда!

Она плакала горестно, навзрыд, словно снова стала маленькой девочкой, нуждающейся в родительской любви и понимании. Лоренс и Ноуэл стояли рядом, страдающие за нее и смятенные.

За долгие годы их брака Лоренс ни разу не подумал о том, что его жена глубоко страдает от того, что ее отец не хочет общаться с ней, и теперь, осознав, каким тяжелым для нее было это не разгаданное им чувство, испытал сильное душевное потрясение.

Ноуэл тоже открыл для себя ту сторону натуры матери, о существовании которой и не подозревал. Всегда, во всех случаях, когда складывалось тяжелое положение, будь то удар, постигший отца, или их вынужденный переезд на Бексайд-стрит, мать сохраняла полное самообладание. А сейчас она была совершенно вне себя, плакала, как ребенок, об отце, к которому, как считал Ноуэл, у нее не могло сохраниться никаких теплых чувств, – и это в присутствии человека, пусть и ее родного брата, который до сих пор не переступал их порог.

Глубоко расстроенный, Ноуэл посмотрел на отца, и тут его ждало новое потрясение: Лоренс выглядел не менее ошеломленным, нежели Уолтер Риммингтон. Отца, казалось бы, не должна была сильно огорчить смерть их деда, ведь, насколько Ноуэл знал, они никогда не были в дружеских отношениях. Ноуэл снова взглянул на мать, которая все еще обливала слезами отличный твидовый пиджак Уолтера, и догадался. Горе матери тронуло Лоренса. Он так глубоко любит ее, что ее боль стала и его болью.

Осознание этого почему-то в высшей степени смутило его; Ноуэл откашлялся и снова спросил:

– Так поставить чайник?

На этот раз отец ответил ему:

– Д-да… маль…чик, – сказал он и пошатнулся, стараясь сохранить равновесие.

Ноуэл быстро подошел к нему, подхватил под безжизненную правую руку и усадил в кресло.

– Нет необходимости оставаться на ногах, па, – проворчал он сердито, от души желая, чтобы мать перестала рыдать и привлекать внимание всей улицы.

Не надо было выглядывать в окно, чтобы знать, что каждый любопытствующий от одного конца улицы до другого торчит на крыльце или В крытом переходе, глазея на невероятную красоту машины Уолтера Риммингтона и теряясь в догадках, по какой причине из дома Сагденов доносятся горькие рыдания.

Хоть бы Нина или Роуз появились поскорее! Ноуэл взял потемневший от огня чайник и, обойдя мать и дядю, спустился в подвал, чтобы наполнить чайник водой из крана.

Водопроводная вода была недавней роскошью на Бек-сайд-стрит, и Ноуэл помнил, с какой гордостью Дженни Уилкинсон довела до его сведения, что теперь во все дома на этой улице провели водопровод и установили краны, а он тогда не проявил должного восхищения.

Ноуэл повернул кран. Дженни сейчас возвращается домой с фабрики, а где же ее мать? Миссис Уилкинсон была далеко не такой любопытной, как другие их соседи, но если она и не стоит со сложенными руками в крытом переходе, то вполне может слышать плач матери через общую стену и недоумевать по поводу его причины.

Он подумал, не стоит ли, поставив чайник на конфорку, зайти к миссис Уилкинсон и объяснить ей, в чем дело. Она близкая подруга матери и, наверное, беспокоится, не случился ли у Лоренса второй удар, не стряслось ли что-нибудь с Ниной или Роуз. Кстати, где же все-таки Нина и Роуз? Нину он оставил час или около того назад на берегу речки. Вряд ли она все еще там.

Ноуэл вошел в комнату и двинулся к плите, роняя по пути капли воды из носика тяжелого чайника. Мать все еще плакала, но, слава Богу, уже не с таким шумным отчаянием, и кто-то, скорее всего брат, дал ей большой носовой платок.

Пока он устанавливал чайник на конфорку, Уолтер разговаривал с Лоренсом.

– Тело отца привезут домой нынче вечером, – произнес он неловко, видимо, болезненно ощущая, что, поскольку подчинился запрещению отца общаться с Лиззи, мнение Лоренса Сагдена о нем не слишком высокое. – Тело сопровождает Уильям. Гарри и Лотти вернулись сегодня в Илкли на поезде. Все это было для них ужасно. Так далеко от дома… и никого из взрослых рядом.

Лоренс пытался сказать что-то сочувственное, и в это время послышался топот бегущих ног. Ног явно женских, легко обутых, не в деревянных башмаках. Шаги приближались, и Ноуэл повернулся к двери. Это Роуз. Только она могла нестись по крутой улице с такой опасной быстротой. Она увидела автомобиль Риммингтонов и подумала…

Сообразив, к какому умозаключению она могла прийти, Ноуэл поспешил к дверям. Если повезет, он успеет остановить ее безумный бег и скажет ей правду, прежде чем она ворвется в дом. ОН опоздал на несколько секунд. Дверь распахнулась до того, как он к ней подошел.

– Где дедушка? – задыхаясь, спросила Роуз, влетев в комнату; волосы ее развевались, щеки горели от возбуждения, глаза сияли. – Я бежала изо всех сил, боялась, что дедушка уедет до того, как я прибегу. Вы мой дядя Уолтер? Я Роуз и…

Выражение лица Уолтера мгновенно остановило беспорядочный поток ее слов.

Лиззи теперь стояла возле кресла Лоренса, и Роуз быстро повернулась к матери. Увидев ее залитое слезами лицо, Роуз посмотрела на отца, а потом на Ноуэла. Выражение их лиц – глубоко опечаленное у отца и смущенное у брата – в одно мгновение стерло малейшие следы радостного возбуждения с физиономии Роуз.

– В чем дело? – Голос ее прозвучал хрипло и глухо от возрастающего страха. – Что случилось? Почему ма плачет? – Не дожидаясь ответа, она повернулась к дяде: – Где мой дедушка? Почему вы приехали без него? Где же дедушка?

В конце концов ей ответил Ноуэл. Уолтер, остро ощущая, что находится в чужом доме, считал наиболее приемлемым с точки зрения приличий, чтобы о смерти деда Роуз сообщил отец либо мать. Лоренс, памятуя о мучительной невнятности своей речи, не хотел это делать. Лиззи, зная, как бесконечно долго дочь ждала дня встречи с дедушкой, была не в состоянии заговорить.