Йоркширская роза - Маргарет Пембертон

– Это очень красиво, правда? – Прикосновение к тонкой шерстяной ткани вызвало у Роуз приятное ощущение, даже по спине пробежали мурашки. Материя была не только красивой, она и пахла хорошо. – Мне нравится желтый оттенок нитей утка, – сказала она, подумав, какие интересные авангардные модели могла бы придумать для такого материала.

Тед Ролинс улыбнулся. Как эта девочка сообразила, что желтый цвет имеют именно поперечные нити? Ни разу до этого не была на фабрике, а знает, что такое уток.

– Давай-ка пройдемся с тобой по фабрике, хочешь? – предложил он, водружая тяжелый альбом с образцами обратно на полку. – Ты была когда-нибудь в сучильном цехе? Или в ткацком?

Роуз отрицательно помотала головой.

– Нет, не была, – ответила она в радостном возбуждении. – Если мы пойдем в ткацкий цех, нужно мне подобрать волосы?

– Обязательно, не то с тебя могут снять скальп. Зачем рисковать? – весело сказал Тед Ролинс, выходя вместе с Роуз из тесной мастерской в узкий длинный коридор с каменным полом. – Посетителям следует иметь под рукой подходящий платок, которым можно повязать голову. Папа не говорил тебе, что там очень шумно? Можно даже испугаться, если не знаешь об этом заранее.

– Я не испугаюсь. – Глаза у Роуз горели от счастливого предвкушения. – Мне всегда хотелось осмотреть фабрику. – Она не добавила, что больше всего ей хотелось побывать на фабрике Риммингтонов и что фабрика Латтеруорта – лишь первая ступень ее восхождения. – Моя подруга Дженни работает в ткацкой. Я надеюсь, мы ее увидим. Это будет для нее настоящим сюрпризом!

– Ой, я чуть не умерла, когда тебя увидела! – со смехом сказала Дженни. – Особенно с этим грязным платком на голове, под который ты убрала волосы.

Фабричный гудок уже возвестил окончание рабочего дня, и они обе шли через двор фабрики, со всех сторон окруженные женщинами, молодыми и не слишком молодыми, которые спешили глотнуть свежего воздуха после целого дня, проведенного в душных и шумных цехах.

Похожая на обезьянью мордашка Роуз расплылась в широкой улыбке. В платке на голове она чувствовала себя настоящей фабричной девчонкой. Но кожа на голове у нее почему-то зудела.

– Надеюсь, у той, что надевала этот платок до меня, не было вшей, – сказала Роуз, когда они вышли через фабричные ворота на узкую улицу.

– Думаю, так можно подцепить что-нибудь похуже вшей, – с откровенной подначкой сообщила Дженни. – Если я точно помню, у той, которая надевала этот платок до тебя, были в волосах круглые проплешины, и ее мамаша закрашивала их йодом.

Роуз вскрикнула и схватилась руками за свою рыжую гриву, а Дженни расхохоталась.

– Ты ни за что не получишь чистую работу в художественной мастерской, если на голове у тебя появятся закрашенные йодом проплешины! – задыхаясь от смеха, еле выговорила она. – Тебе придется работать вместе со мной в ткацкой и носить на голове платок весь день, каждый божий день!

Они все еще смеялись, когда свернули на верхний конец Бексайд-стрит.

– Что за черт! – Дженни вдруг перестала смеяться и вытаращила глаза. – Около вашего дома стоит авто! И это не та машина, на которой привезли твоего отца, когда вы переезжали. Гораздо шикарнее той. Голубая с зеленым, прямо сказка! Ты когда-нибудь видела такое?

Роуз замерла на месте, глядя вдоль улицы вниз.

– Да, – сказала она, со свистом втянув в себя воздух, и глаза у нее лихорадочно заблестели. – О да! В последний раз я ее видела возле «Брауна и Маффа». Это машина моего дедушки, Дженни! Дедушка Риммингтон приехал навестить маму!

Это была минута, которой она ждала, сколько себя помнила. На которую всегда надеялась и даже молилась о ней.

– Разве это не чудесно? – Лицо ее вспыхнуло от радости. – Разве это не замечательно?

Не дожидаясь ответа Дженни, она бросилась бежать, понеслась по вымощенной булыжником мостовой, звонко цокая по выщербленным камням. Дедушка решил помириться с мамой. Она впервые в жизни встретится с ним! А скоро, быть может, познакомится с дядей Уолтером и кузенами! Роуз летела так, словно у нее выросли крылья. Только-только начинающий ходить голозадый малыш поспешил убраться у нее с дороги. Бонзо, стаффордширский терьер Порритов, помчался было рядом с ней, захлебываясь лаем. Кучка ребятишек, играющих в классы, разбежалась, чтобы не попасть ей под ноги.

– Где горит? – крикнул вслед Роуз какой-то остряк, стоя в дверном проеме, – рубаха без воротника, широкие штаны кое-как прихвачены кожаным ремнем, а ноги в деревянных башмаках скрещены в лодыжках.

– Ты выиграешь забег, девчонка! – со смехом окликнула Роуз женщина, которая развешивала на веревке поперек улицы выстиранное белье. – За тобой никого, только свежий ветерок!

Роуз наспех махнула женщине рукой в знак приветствия и продолжала бежать, а сердце ее ликовало. Давно ли дедушка приехал на Бексайд-стрит? Знают ли о его приезде Ноуэл и Нина? Дома они или нет? Уже познакомились с дедушкой? Разговаривают с ним? Может, их уже пригласили в Крэг-Сайд навестить Уильяма, Гарри и Лотти?

– Отец умер, – сразу сообщил Лиззи Уолтер Риммингтон.

В своем элегантном твидовом костюме, явно сшитом на Сэвил-роу[12], он казался на удивление не к месту в комнате, занятой большой кухонной плитой, кроватью больного и столом, на котором стояла швейная машинка и лежали в беспорядке куски материи.

– Это произошло прошлой ночью. Он был в Лондоне с детьми. Они не присутствовали при том, как… Он спал, Лиззи. Он умер во сне.

Лиззи стояла на пестром домотканом коврике перед плитой и смотрела на брата застывшим взглядом. Как мог отец вот так взять и умереть? Ведь они так и не помирились. Нельзя ему было умирать, пока они не покончили с взаимной отчужденностью. Нельзя! Это просто немыслимо.

– Т-ты в по…рядке… любовь моя? – с трудом выговорил Лоренс, который при появлении неожиданного посетителя кое-как встал на ноги и теперь, слегка пошатываясь, продолжал стоять, опираясь на трость.

Лиззи не ответила. Она просто стояла и смотрела даже не на Уолтера, а словно сквозь него – в далекое прошлое, и перед ее мысленным взором возник отец, высокий, плотный, подавляющий. Отец, который когда-то так любил и баловал ее. Самое первое воспоминание было о том, как он подбрасывал ее, совсем еще маленькую, высоко вверх в их огромной, оклеенной обоями в китайском стиле гостиной в Крэг-Сайде. Подбрасывал и ловко подхватывал сильными, надежными руками, а она вскрикивала от страха. Теперь он мертв и никогда не увидит ее детей; никогда не скажет ей, что жалеет о своей жестокости, что все эти годы отчуждения продолжал любить ее, как и она любила его.

– Ма? – Одежда у Ноуэла была перепачкана красками, волосы торчали дыбом. – Ма? – повторил он растерянно, не соображая, как себя вести в такой сбивающей с толку ситуации. – Хочешь чашку чаю? – спросил он вдруг. – Поставить чайник?