Страшные немецкие сказки - Александр Волков

Пропп не акцентирует внимания на «специальной клетушке». Слово «курья» («курная») в его понимании свидетельствует о зооморфном облике Яги, доказывающем ее происхождение от тотемного животного. Ученый так увлечен дикарями, что готов приписывать несчастной Яге роль за ролью — она и хозяйка леса, и жрица, и тотем. Между тем фраза «курья нога» полна неясностей. Изба Яги могла сохранить куриные ноги по аналогии с избой крестьянина, чей декор имеет и птичью голову, и гребень, и крылья, и перья. Но слово «курная» может происходить не только от «кур» (петух), но и от «курити» («раскладывать огонь, разжигать») [186]. А слово «курья» на старорусских наречиях означает «продолговатый речной залив», «заводь» и т. п. Получается, Яга живет на болоте (курье), на курьей ниже (низина).

Болото и вправду входит в число местоположений избушки Яги. Но нас пока интересует очередной намек на огонь. Не исключено, что пропповская клетушка — это не что иное, как домовина, небольшой сруб, расположенный над землей на «курных», то есть окуренных дымом, столбах. В такой «избе смерти», по мнению А.Л. Барковой, славяне погребали своих мертвецов в VI–IX вв. Отверстие домовины было обращено в противоположную от поселения сторону, к лесу.

Рассуждая о костяной ноге — ноге скелета (мертвеца), Пропп снова вспоминает о тотеме. По его логике выходит, что первоначально Яга обладала ногой животного подобно карликам и демонам. А вот Г. Гюнтерт замечает, что представление о таких ногах могло родиться из описаний самих демонов как разлагающихся скелетов или чудовищных животных. Афанасьев связывает с ногой Яги нижнелужицкое слово kostlar — «колдун, чародей» (ср. готское skohsl — «злой дух») и старорусскую фразу «кощуны творить» — совершать действия, приличные колдунам и дьяволу [187]. Позднее мы встретим древнегерманский женский персонаж с птичьей лапой, у восточных же славян этими лапами наделялись русалки, оставлявшие следы на золе, пепле и песке [188].

Слепота Яги объясняется, по Проппу, ее нечувствительностью к миру живых: живые не видят мертвых, а мертвые не видят живых. Поэтому Яга вынуждена принюхиваться — не пахнет ли русским духом. Из тех же соображений ведьме приписаны тонкий нюх и красные глаза, указывающие на слабость ее зрения [189]. Этот вывод был принят большинством специалистов, и только Новиков усомнился: если Яга слепая, зачем герою, который наперед знает все уловки противника, прятаться от нее? Зачем превращаться в булавку и другие мелкие предметы? В некоторых сказках Яга не только слышит и чует, но и прекрасно видит. А главное — кроме ведьмы, принюхиваются и разыскивают спрятавшихся героев многие сказочные чудовища[190].

Для Проппа последний аргумент не важен — он всех таких чудовищ подчинил архаичной старухе. Мы же не должны забывать: то зрячими, то слепыми являются не только мертвецы, но и прочие выходцы с того света. В первую очередь это касается самого повелителя тьмы. Слепота — верный признак связей с дьяволом. Литовцы называют черта akiatis — «слепой». По замечанию А.Е. Махова, метафизическая «слепота» — одно из определяющих свойств падшего ангела: он слеп в том смысле, что чуждый ему миропорядок и принадлежащая к этому миропорядку человеческая душа ему недоступны. Не потому ли сказочная нечисть вслепую гоняется за душами? В то же время в материальном мире дьявол необыкновенно зорок — Августин говорит об «остроте чувств» демонов, наблюдающих земные приметы. Дьявол постоянно видит своих слуг — грешников[191]. Точно так же в сказках преследователь замечает нерадивых героев.

У Яги много общего с нечистой силой. Достаточно указать хотя бы на помело как один из ведьмовских атрибутов. Помело происходит от древних магических посохов и палочек, использовавшихся для перемещения в пространстве [192]. Красные глаза присущи не только ведьмам, но и упырям [193]. Подобно последним Яга сосет кровь из бедра девушки или белые груди купеческой дочери [194]. Параллелью второму случаю служит средневековая легенда об императрице, умерщвлявшей дам, прикладывая двух змей к их соскам [195]. Этот прием навеян романским образом Луксурии — грешницы (дьяволицы), чью грудь сосут змеи, или, если угодно, образом крито-минойской богини со змеями [196]. Кроме Убыр и Жалмауыз Кемпир, к вампиризму склонна старуха Гамсилг — злой дух в мифологии ингушей и чеченцев [197].

Яга — далеко не единственная родственница красноглазой ведьмы. Их чешская, польская и сербская (Баба Рога) товарки живут в избушке в лесу или в горах, в компании летучих мышей, кошек, воронов, вызывают бурю и град, питаются детьми. Венгерская Босоркань может вызывать засуху, насылать порчу на людей и животных. Сербам известна также Гвоздензуба — злая старуха с острыми клыками, которая покровительствует прядению и наказывает ленивых прях. Клыкастых и костлявых лесных старух много у народов Кавказа: абхазская Арупап, грузинская Кудиани и др. Длинные зубы — признак колдовского таланта. Финское наименование колдуна — хамассуу (зуборотый) — связано с поверьем, будто у него вырастает особый зуб [198].

Баба Яга. Картина В.М. Васнецова (1917). Васнецовская Яга эмоциональна и голодна. Когда она успела потерять второй лапоть?

Справедливости ради заметим, что среди так называемых хозяек леса попадаются не столь уродливые существа: болгарская Горска Майка, сербская Шумска Майка, румынская Мума Пэдурий, древнеиндийская Араньяни, дагестанская Суткъатын и др. Но и они зачастую опасны для человека. Шумска Майка в виде молодой обнаженной женщины вступает в половую связь с мужчинами, завлекая их в глубь леса и к водяным мельницам, а на маленьких детей нападает в обличье отвратительной старухи. Мума Пэдурий — это разновидность вылвы, женского ночного духа, который может быть и добрым (белым), и злым (черным). Схожий образ, по мнению Рыбакова, существовал у древних славян, к примеру богиня Макошь, связанная с прядением и с водной стихией (но не с лесом). В случае мора и угрозы для жизни людей Макошь превращалась в злобное божество вроде Морены (от «мор», «морить»), которое впоследствии приняло облик Яги [199].

В общем, и Яга, и красноглазая ведьма могут олицетворять как мертвеца, так и иную потустороннюю сущность. В книге об английских привидениях я подчеркнул чудовищный облик представителей мира духов, в том числе и умерших людей, поэтому для удобства мы будем именовать Ягу, ведьму и подобных им персонажей просто мертвецами.

Но приобщают ли эти дамы к инобытию героя? Одного напутствия перед экскурсом в тридесятое царство недостаточно для такого вывода: похитительница детей и враждебная герою Яга с этим царством не соприкасаются. Правда, есть птицы (гуси-лебеди, белая птичка, уточка, гусак) — древнейшие вестницы иного мира, связующие героев сказок с избушками Яги и ведьмы. Но такое толкование образа птицы — лишь одно из множества, и Пропп его не развивает. Хотя в мифах туземцев присутствует птица, к самой инициации ее не приткнешь. Приобщение к миру мертвых, а значит, и к рангу посвященных осуществляется через манипуляции, происходящие в избушке: накормление и омовение, испытание болью (отрубание пальца), съедение и сжигание.

Пир, огонь и загробная баня

Все тело у меня — огня добыча!

Гете И.В. Фауст [200]

Еда, которую ведьма дает Гензелю и Гретель, а Яга — мальчику или молодцу, имеет ритуальное значение. Отведав пищи мертвых, герой в состоянии проникнуть в их мир. Молодец туда рвется, поэтому не боится пищи и даже просит ее у Яги. С теми же целями он моется в бане.

Полноте! Оттого ли герой требователен? Ведь он «холодный и голодный» и потому напоминает хозяйке о законе гостеприимства [201]. Таков контраргумент Новикова. От себя добавлю следующее. Если уж ссылаться на древние обычаи, следовало бы помнить: это не мертвые кормят живых, а живые — мертвых. У славян в поминальные дни полагалось ухаживать за гостями из иного мира — кормить их, топить для них баню, а также согревать их (!) с помощью специально разведенных костров. В древнерусских книгах XIV–XVII вв. осуждаются «моления навьям (мертвым) в бане» [202]. Навьи — это само воплощение смерти (лат. nahwe — «смерть», nahweht — «убивать»; чеш. naw, nawa — «смерть, могила», unawiti — «загубить»), чье имя похоже на Nya, отождествляемого с римским Плутоном в списке польских богов Яна Длугоша (1415–1480). Навьям родственны украинские навки (мавки) и болгарские нави — колдуньи, сосущие кровь у беременных женщин и детей и пьющие молоко у скотины. Считалось, что мертвецов желательно ублажить: в баньку сводить, за стол посадить [203]. Православному читателю, полагаю, знакомы пережитки этого обычая.

Неужели опять совершилось обрядовое «переворачивание» и мертвец принялся кормить живого? Отнюдь нет. У отсталых народов бытуют такие же обычаи, например, у калифорнийских индейцев близкие приходят каждый день в течение года в те места, которые часто посещал покойник при жизни, и оставляют там еду [204].