Страшные немецкие сказки - Александр Волков

Подтверждение этой мысли можно обнаружить в сказках других типов. У тех же братьев Гримм в сказках «Милый Роланд» и «Братец и сестрица» (первоначально так назывались «Гензель и Гретель») мачеха (Stiefmutter) является ведьмой (Hexe). Последняя сказка принадлежит к типу АТ 450 (русская версия — «Сестрица Аленушка и братец Иванушка»). В сказке «Ягненок и рыбка» мачеха умеет колдовать и превращает детей в животных, а в сказке «Шесть лебедей» ведьма — это мать будущей мачехи, выдающая ее замуж за короля. В сказках о мертвой царевне и разбойниках (Андреев 709) мачеха частенько подменяет Бабу Ягу [159].

Генэель и Гретель. Иллюстрация П. Хея (1939). Знаменитый немецкий иллюстратор работал в реалистичной манере. Даже домик выстроен не из пряников и хлеба

В сказке братьев Гримм «О заколдованном дереве» (АТ 720) мачеха убивает пасынка, разрубает его тело на куски и варит студень, которым угощает своего мужа, отца ребенка. Сестра хоронит косточки брата под деревом: «От дерева отделился как бы легкий туман, а среди тумана блистал и огонь (!), и из этого-то огня вылетела чудная птица и запела чудную песенку». Огненная птица донимает своей песней мачеху, которая в итоге гибнет, а мальчик оживает. Колдовскими способностями мачеха вроде бы не наделена, но ее повадки в точности такие же, как у ведьмы-людоедки. Поэтому во многих иноязычных вариантах типа 720 она названа ведьмой. Убитый мальчик может превращаться в дерево, пирог, птичку. Обычно птичка роняет на голову мачехи мельничный жернов — тот самый, что утопил ведьму в дагестанской сказке. Есть и другие параллели с типами 327 и 328. В румынской сказке перед историей с деревом и птицей отец заводит брата и сестру в лес, а девочка отмечает путь угольками [160].

У Я. Гримма были основания увязывать сказочное колдовство с существами женского пола [161]. Величая героиню «Гензеля и Гретель» то женщиной, то мачехой, то матерью, авторы, возможно, соотносили ее с красноглазой старухой из леса.

Образ мачехи тщательно изучен представителями различных школ. Для любителей природных и сезонных аллегорий падчерица — это заря (весна, солнце, молодая луна, новый год), а мачеха — ночное небо (зима, туча, убывающая луна, старый год). При таких ассоциациях толкование сказок выливается в некое подобие метеорологических прогнозов и фенологических наблюдений. Так, по мнению Афанасьева, в «Василисе Прекрасной» изображен конфликт между солнечным светом (Василиса), бурным ветром (мачеха) и темными тучами (сводные сестры). А если учесть трех всадников и Бабу Ягу, олицетворяющую злые силы природы, экологической катастрофы не избежать!

После изобретения первобытного общества к его традициям обратились за разрешением коллизии мачеха — падчерица. Одни решили, что там было принято изолировать девушек, достигших зрелости. Девушки, обиженные за это на мать или мачеху, со скуки насочиняли кучу сказок. Другие (понятно кто) сочли эти сказки порождением сексуальных желаний. Оказывается, мать заменили мачехой, чтобы замаскировать аморальность устремлений дочери. Затем в бой вступила тяжелая социальная артиллерия с ее главными орудиями — матриархатом и патриархатом. Профессор А.М. Смирнов-Кутачевский очень трогательно повествовал о бедной мачехе, отстаивающей интересы своих дочерей и воплощающей материнский инстинкт со всей его «неистребимой силой». Этот пережиток матриархата осуждается сказкой, принявшей сторону новых патриархальных ценностей.

Мелетинский, лучше профессора осведомленный об «эпохе материнского рода», полагал, что мачех тогда попросту не было. Они появились уже в патриархальном обществе в связи с нарушением первобытного брачного закона (эндогамии). Патриархи умыкают жен из чужих племен, а те издеваются над дочерьми неродного племени. Так что ни о какой семейной драме речи быть не может — ох, уж эта буржуйская семья! — в сказках отражена общественная трагедия, вызванная распадом рода. При патриархате иную оценку получает убийство детей. В прежнем обществе их убивали часто, особенно во время голода (после такого заявления отсылки к средневековому каннибализму покажутся цветочками), теперь же они стали гордостью отцов, и если кому и дозволяется зарезать пару-другую детишек, то только мачехе.

Гензель и Гретель. Керамическая роспись (1940). Храбрые немецкие дети не сдаются враждебной старухе

Чужеродностью мачехи вызвано ее сравнение с ведьмой: представители чужого племени рисовались первобытному человеку как исконные враги, людоеды. При этом Мелетинский понимает, что «первобытная» колдунья не похожа на ведьму европейских сказок. Ничего потустороннего, волшебного в ней нет (мы скоро в этом убедимся). Поэтому он отвергает полное тождество между ведьмой и мачехой. «Фантастичность» эпизодов с ведьмой, по его мнению, чужда «бытовым» эпизодам с мачехой [162]. А те сказки, где мачеха колдует или прямо именуется ведьмой, он нипочем бы не назвал архаическими.

Пропп тоже не хочет буквально понимать сродство Бабы Яги и мачехи (матери). Они лишь принадлежат к одному родовому объединению, в рамках которого вершится инициация. У Проппа образ мачехи тускнеет, уступая место образу врага — руководителя обряда. Поэтому мы на время оставим мачеху в покое и изучим механизм инициации.

С возрастом мальчики выходят из-под управления матери и переходят под управление отца или дяди, а девочки остаются под управлением матери. Место проведения обряда запретно для женщин, поэтому мальчика отводит в лес отец. О доисторической практике убийства детей Пропп не упоминает. Согласно полученным им «материалам», убийство это — символическое. Первоначально церемонией посвящения юношей в охотники руководила женщина-вещунья (с этим согласился даже такой солидный историк, как Рыбаков), а затем ее сменил учитель-мужчина.

Попытка Яги сжечь детей вызывает отчаянное сопротивление. Если же это делает лесной учитель (огра и дьявола Пропп не учитывает — они не архаичны), ученик приобретает всеведение. Матриархальные отношения вступают в конфликт с исторически вырабатывающейся властью мужчин [163].

Но как в доме, предназначенном для мальчиков, очутилась девочка (сестра)? Участие девочки отражает церемонии последующей возрастной стадии. В мужских домах живут не мальчики, а юноши. Такой дом запрещен для женщин в целом, но этот запрет не имеет обратной силы: женщина не запрещена в мужском доме. Там находятся незамужние подруги юношей, и прежде чем быть выпущенными оттуда, они тоже проходят обряд посвящения, чтобы гарантировать сохранение тайны дома. Лишь с развитием патриархальных отношений происходит отделение подруг (гетер) от жен и девственниц [164].

Рассмотрим же, наконец, мифы и сказки тех народов, что недалеко ушли от инициации. Начнем с эскимосов. Сказка «Великанша Майырахпак» очень схожа с европейскими и азиатскими. Тут и поимка девочек в мешок, и привязывание мешка к дереву, и бегство, и лопнувший живот великанши [165]. В другой сказке две дочери, брошенные отцом, поселяются в доме двух братьев-людоедов. Людоеды откармливают девиц, но при этом сожительствуют с ними. Младшая сестра жалуется старшей: «Каждую ночь муж тычет пальцем мне в бок». Обнаружив в углу хижины человеческие кости, они догадываются о цели этих тычков. Старшая дочь рожает мальчика, и тогда людоеды договариваются съесть младшую. Сестры убегают вместе с ребенком и приносят внука счастливому дедушке [166]. И в этой сказке, несмотря на эпизод с новорожденным, ощущается евразийское влияние. Надо копать глубже — в Африке и Америке.

Гензель и Гретель. Иллюстрация Б. Шлеттер (1942). Ведьма лишилась своего ужаса и к тому же приобрела красный нос

Мадагаскарская сказка о храбром Фаралахи и шести его братьях — явная реплика на сюжет Перро, но в ней есть детали из иных знакомых нам сказок: откармливание, отправка врага за водой, животное-помощник (мышка), лопнувшие животы [167]. Ангольская сказка «Три сестры» начинается прозаически: сестры и их подруги направляются к одной старухе, мастерице по татуировкам. Старуха оставляет их у себя и поит вином, но младшая сестра Муйонго не пьет. После того как татуировка готова, старуха вдруг превращается в двухголовое чудовище и стучится ночью в дверь к девушкам, прося у бодрствующей Муйонго «дать огонька». Нигде не сказано, что это за огонек и зачем он понадобился старухе. Недоумевающая Муйонго отвечает песней: «Не дам огонька, я еще маленькая! Не дам огонька, я тебя боюсь, я плачу!» Старуха, похоже, сама не знает, чего хочет, а потому требует все подряд — трубку, табак, воду. В ответ звучит та же песенка. Побежденная ее неумолимой логикой старуха удаляется ни с чем. Протрезвевшие девушки, выслушав ночную песню Муйонго, решают бежать. Старуха созывает знакомых чудовищ и вместе с ними гонится за татуированными беглянками. Те взбираются на дерево, чудовища грызут ствол, как ведьма в русских сказках, а девицы поют хором: «Большая птица, возьми нас с собой!» Аналогия с Ивашкой и Терешечкой была бы полной, если бы не поведение птицы: раздраженная песней, она выражает желание… взять в жены Бебеку. Ценой Бебекиного замужества девушки спасаются, а рухнувшее дерево давит насмерть всех чудовищ (зачем же они его грызли?).