Газета День Литературы # 116 (2006 4) - Газета День Литературы

Мой Петербург, мой Петроград,

мой Ленинград,

Я так ценю твои державные объятья!

За этот город пал мой старший брат.

И потому мне ленинградцы — братья.

Мой Лениград, мой Петроград,

мой Петербург,

Ты красотою все контрасты пересилил.

В тебе царят шедевры Росси, а вокруг

Царят снега просёлочной России.

Вот это тоже объединяло нас с Бобровым: восторг перед красотой и державностью шедевров Росси и Фиорованти, тяга к познанию всего мира и одновременно слияние с древней проселочной Россией. Может быть, эта соединённость несоединимого, это слияние тоски по мировой культуре, восторгов перед Данте и Боттичелли с неизъяснимой душой простого русского народа, с пониманием лада деревенской избы и создает столь объемную и столь всечеловечную русскую национальную культуру?

А тем временем Саша Бобров всё поет и поёт свои простые и незатейливые, лирические народные песни. Даже строгий и суровый ценитель слова и стиха Юрий Кузнецов, нередко упрекая Боброва в тех или иных поэтических промахах, ценил прежде всего его простой и энергичный песенный лад.

Не шайка богохульников,

Не община святых —

Мы вышли из ушкуйников

По гребням волн крутых.

По Каме ли, по Волге ли

Плывут из года в год

Ушкуйники-повольники.

Отчаянный народ.

В общей полемике, которая сегодня идет вокруг песенного ХХ века и московской авторской песни, в которую подбрасывают свои полемические поленья и Лев Аннинский, и Олег Митяев, и Новелла Матвеева, и тот же Александр Бобров, я принимать участия не хочу. Конечно же, песенная поэзия существует, но в лучших своих проявлениях она и становится просто поэзией, несмотря на все характерные признаки песенности. Но при желании можно переложить на песенный лад самую сложную поэзию Иосифа ли Бродского, Юрия ли Кузнецова, но станут ли они от этого песенниками? Поет Татьяна Петрова песню на стихи Юрия Кузнецова, вошли в "Антологию бардовской песни" "Пилигримы" Иосифа Бродского. О чём спорим? И распевал все свои стихи поневоле, из-за своего заикания Николай Тряпкин. Не называем же мы его бардом. Сама собой отсеивается вся бардовская самодеятельность, и на разных поэтических и политических флангах звучат в высоком поэтическом ладу песня Новеллы Матвеевой и Виктора Верстакова, Юлия Кима и Александра Боброва. Пусть бардовские теоретики раскладывают всех по полочкам, я же пробую их слово на свой критический зубок и смиренно принимаю его, звучащее, в свой поэтический мир. Уверен, песни Боброва еще долго будут жить — в авторском ли, или ещё в каком исполнении. Так, думаю, звучали на товарищеских пирушках и стихи-песни Аполлона Григорьева, не последнего поэта и критика России. Нашего общего с Бобровым любимца в обширном классическом ряду. И потому я люблю слушать, как Александр Бобров поет одну из своих лучших песен "Аполлон Григорьев". Горжусь тем, что мой друг посвятил эту песню мне.

Литератор, не знающий страха

Ни в трактирах, ни даже в стихах,

Вы сидите в красивой рубахе.

С неизменной гитарой в руках.

Аполлон Алексаныч Григорьев,

Перестаньте, пожалуйста, пить!

Неужели в России так горько

И писать, и Россию любить?

Мещанин, коренной москвитянин,

Породнившийся с целой страной,

Мы по следу по вашему тянем

Ту же лямку упряжки двойной…

Разве не хочется быть таким же, как Григорьев, породниться в слове своем с ним, продолжить его поэзию и его критическую концепцию? Кто у нас сегодня такой же, как Аполлон Григорьев — поэт и бражник, лихой рубака, отчаянный почвенник и блестящий литературный критик? Сравнивать никого не будем, но Бобров по-гусарски преклоняет колено перед ним, и это по-настоящему красиво. Ему присущ природный артистизм, помню, как одно время они концертировали вместе — Александр Бобров и Александр Михайлов, оба статные, рослые, мужественные, удивительно похожие друг на друга, как братья-близнецы, оба — истинные ценители русской народной культуры. Но, когда каждый брал в руки гитару, — здесь и проявлялась разница. Актерское исполнение совсем иное, чем авторское. Предпочитаю поэтов слушать живьем или в записи, но никак не в актерском исполнении. Может быть, поэтому со временем два Александра и разошлись, одному ближе концертное исполнение, другому важнее донести смысл им написанного. В его несомненном артистизме всегда прячется своя авторская интонация. Каждый звук его гитары сопряжен с текстом, подстраивается под текст.

Не лириком хочу быть — просто лирником.

Дорогой утолять свою печаль.

И душу изливать цветными ливнями.

И струнами негромкими бренчать.

Мне обидно, что песни Александра Боброва так и не вышли на всероссийский простор, в ряд диссидентствующих бардов он никак не помещался при всей явной независимости его песен. Армейские верхи отказали ему и его песням, традиции Дениса Давыдова ведомству тупых политработников были явно чужды, да и государство особо не стремилось использовать бобровские державные интонации. Но в нашем литературном кругу он, несомненно, был первым песенным поэтом нашего поколения, потом уже появились афганские песни Верстакова и Кирсанова, Михайлова и Морозова. Бобров же свой путь проходил в одиночку, общаясь с близкими ему по духу поэтами и прозаиками, но никак не с поэтическим бардовским сообществом. Он и себя считал тем самым славянским лирником, исполнителем народных дум и сказаний, только переложенных на свой бобровский поэтический лад.

Ну сколько можно? — все вокруг да около,

Уйти бы вглубь, допеть бы, чуть дыша.

А после пусть плывет по небу облако —

До капельки излитая душа.

Его песни похожи на баллады, он всегда дает зримый и очерченный образ своего героя, будь то Аполлон Григорьев или лихой казак, возвращающийся с похода, новгородский ушкуйник из далеких времен новгородской вольницы или последний еврей, покидающий Россию. Александр Бобров по-русски приемлет всех и жалеет всех.

А Россию покинул последний еврей.

Над собором кричит ошалелая галка.

Я, конечно, иных — средне-русских кровей,

Но уехал еврей.

Мне действительно — жалко…

…………………………………………

На рассвете уехал последний еврей.

Я желаю ему пониманья и счастья.

Но сегодня стою у закрытых дверей:

Вот уехал еврей… И к кому постучаться?

И ведь верно же. Просто и верно выразил суть проблемы. И спорить будем, и решать вековые вопросы, но разъехались, и "к кому постучаться?" Вот и Станислав Куняев писал: "И нас без вас, и вас без нас убудет…" Так же, как убудет и без украинских, берущих за душу песен, и без восточного яркого цветения грузинских или армянских лириков. Не желает душа лирника Александра Боброва расставаться с близкими ему напевами соседних народов. Эта культурная, словесная имперскость, уверен, ещё столетиями будет жить в нашей культуре, отнюдь не задевая и не ущемляя ничьи национальные чувства.

Пламя предков горит поныне.

Наша память остра

От Подола и до Волыни,

От Днепра до Днестра.

Дети вольной славянской крови

Мы прошли сквозь века.

По тiй мовi та будьмо здоровi!

Будем, наверняка!

Но, конечно же, для многих Александр Бобров прежде всего певец старой Москвы, её затаенных, скрытых, чудом сохранившихся уголков. У него даже голос меняется, когда он говорит и поет о своем Замоскворечье. Он с ужасом видит, как на глазах исчезает его Москва, как становится чужим, враждебным ему городом интернациональных безвкусных застроек. Его артистизм и врожденное чувство красоты не могут смириться с уничтожением и уже неизбежным исчезновением с лица земли в своем первозданном виде одного из чудеснейших городов мира. И он искренне завидует и Петербургу, и Риму, которые остались в своей вековой красоте удивлять всех своим ликом. А наш лирник лишь может вывести нас на потаенную экскурсию по уцелевшим островкам старой Москвы.