На доблесть и на славу - Владимир Павлович Бутенко

На черных деревьях лесополос черными глудками лепились грачи. Ветер гнул долу невысокий камыш по безымянной запруженной балке. Серебристо отливала на скате полынь. Этот простой вид степи почему-то взволновал Павла, – с небывалой ясностью он осознал, что надежды на возрождение казачества рушатся. Показалось странным, почему прошлой осенью он, как и другие сподвижники, был уверен в бесповоротном развитии событий, что на донскую землю уже никогда не вернутся Советы. Обманчивая легкость, с которой вермахт завоевал Южную Россию, породила оптимистические иллюзии. Впрочем, полгода немцы держали фронт. Если бы не фатальная неудача у Сталинграда…

И все же он не собирался сдаваться, опускать руки! Временное отступление с казачьих земель еще не означает, что их карта бита и Советы победят. Вермахт обладает огромной мощью. Стало быть, надо бороться, всячески налаживать взаимодействие с командованием армий и руководством рейха. Без их поддержки бессмысленно надеяться на казачью автономию.

Утром он обдумывал вчерашнее посещение представительства. Судя по всему, Сюсюкин и Духопельников тесно контактируют с оккупационными органами. Они выгодны немцам, поскольку приказы исполняют беспрекословно. Павлов норовист. Идет на сотрудничество ради того, чтобы Дон и казачество вернули утраченную в Гражданскую войну независимость. Дело как раз в том, кто из лидеров способен сплотить казаков. Павел очень надеялся на разговор с атаманом. И теперь, готовясь к встрече с ним, торопливо достал из своего портфеля скрепку служебных бумаг, нашел принятую в середине ноября «Декларацию Войска Донского», чтобы прочитать заново. Вступление было лаконичным и деловым: «Всевеликое Войско Донское в 1918 году восстановило свой государственный суверенитет, нарушенный царем Петром Первым в 1709 г., выразило свою государственность в Донской конституции и три года защищало свою исконную территорию от нашествия советских армий (1918–1920 гг.). Германия признала де-факто существование Донской республики, имеющей территорию, избранный всем народом законодательный Орган – Войсковой Круг, войсковое правительство, армию и финансы. Германская армия во взаимодействии с Донской армией сражалась с большевиками на границах Дона, тем самым, утверждая его суверенитет».

– А тут переборщили! Не очень тогда помогали нам немцы, – увлекшись, проговорил Павел Тихонович, продолжая вчитываться в этот важный и вполне обоснованный документ.

«Донское Войско просит германское правительство признать суверенитет Дона и вступить в союзнические отношения с Донской республикой для борьбы с большевиками.

Первыми и неотложными мероприятиями германского правительства, способствующими установлению союзнических отношений, должны быть:

1. Немедленно освободить из всех лагерей военнопленных казаков всех войск и направить их в штаб Походного атамана.

2. Отпустить в распоряжение Походного атамана всех казаков, находящихся в германской армии.

3. Не производить на территории Казачьих Земель принудительный набор молодежи для отправки в Германию.

4. Отозвать хозяйственных комиссаров с территории Казачьих Земель и производить снабжение германской армии за счет продовольственных ресурсов казачества только на договорных началах.

5. Отозвать комендантов из Управления донскими конными табунами, являющимися неприкосновенной собственностью Войска Донского…»

Машину вдруг подбросило. Заскрипели тормоза. Грохот взрыва оглушил. Хватаясь рукой за спинку переднего сиденья, Павел выронил бумаги, отметил, что гул самолетов быстро стихает. Мельком увидел, как удалилась в сторону Новочеркасска двойка краснозвездных штурмовиков. Насмерть испуганный, побелевший гауптман вновь стал браниться, на этот раз честить асов люфтваффе, позволяющим русским бомбить средь бела дня!

Бывшая столица войска Донского также была полна отступающими войсками. От обилия солдат и техники город показался темно-серым, мрачным. На углу широкого Платовского проспекта и Атаманской улицы Павел Тихонович попросил остановить машину. Поблагодарив гауптмана, вылез. Срывался молевый снежок. Задувал с юга ветер. Под сапогами скользко стлалась брусчатка. Он прошел по бульвару, вдоль аллеи тополей, затем прибавил шагу и направился к площади Ермака. Вышел на свободное пространство, остановился вблизи Вознесенского войскового собора. Его входные врата были закрыты. Цепью, вдалеке друг от друга стояли немецкие охранники. Очевидно, собор был приспособлен под мастерские либо под гараж. К вратам вели мощные, на железных балках, мостки. Вблизи стояли машины, танкетка. Гудела передвижная электростанция, кабель тянулся к храму. Там грякало железо, натужно рокотали электромоторы. Порывисто охватил душу гнев, – так-то обращаетесь с казачьей святыней!

Долго стоял у памятника Ермаку. Вглядывался в горделивую фигуру атамана, держащего в правой руке корону Сибирского царства, в сурово-спокойное, величественное лицо в обводе курчавой бороды – воспринял его как-то в целом, как живого человека. Рванулась душа – от беспомощной тоски, утраты чего-то важного, что помогало в жизни. Кое-где бронзу памятника тронула патина, на ячейках кольчуги зацепился снег. Павел читал, обходя пьедестал: «Донскому атаману Ермаку Тимофеевичу, покорителю Сибири, от благодарного потомства в память трехсотлетия войска Донского, 1570–1870 г. Окончил жизнь в волнах Иртыша 5 августа 1584 года», и ниже – фраза Карамзина: «Россия, история и церковь гласят Ермаку вечную память»…

Венецианские окна двухэтажного Атаманского дворца перекрещены бумажными полосами, кое-где вместо стекол – куски фанеры. На стенах и сдвоенных пилястрах – осколочная сечка. Декоративная чугунная решетка навесного балкона в царапинах. У торца здания, куда вели арочные ворота, – взвод казаков, коновязь, подседланные лошади. Двое караульных у крыльца нехотя отдали честь немецкому лейтенанту. Дежурный по штабу, седоусый хорунжий, проверил раскрытый в руке посетителя документ, подобравшись, скороговоркой ответил:

– Господин атаман в кабинете. Вас проводят, – и, поворачиваясь в сторону коридора, приказал: – Маликов! Проводи их благородие к батьке!

Курносый хлопец, козырнув, бочком стал подниматься по лестнице. Павел Тихонович с первого взгляда заметил, что казачок в ладно подогнанной форме, в добротных сапогах, да и шашка на боку, должно, хорошей работы, судя по старинной чеканке ножен.

– Откуда оружие? Дедово? – кивнул Павел.

– Так точно! – выпалил парень.

– Где служишь?

– В конвойной сотне господина атамана!

– Почему не на фронте?

– По ранению переведен сюда, – смутился провожатый. – Я бы с удовольствием!

Первый сводчатый зал с лепниной на стенах и потолке, второй. У двери – постовой с автоматом, чуть в стороне большой стол, возле него группа офицеров. Павел Тихонович представился. Молодцеватый адъютант сопроводил его к атаману.

Сергей Васильевич, в казачьем кителе синего цвета, с погонами полковника, что-то писал за столом. А рядом со стопками бумаг, книг и чернильным прибором лежал «шмайсер». На стук высокой двери он вскинул голову, прищурился и, узнав эксперта Восточного рейхсминистерства, земляка Шаганова, проговорил, бессознательно чеканя слова:

– Проходите, проходите! Одну минуту – закончу рапорт. От генерала Фридерича добрые новости.

Павел Тихонович снял шинель, посматривая на атамана и собираясь с мыслями, оправил под ремнем свой серо-зеленый мундир с «орлом» на правой стороне груди. В довольно просторном зале, благодаря большим окнам, было светло и прохладно, ощущалась дворцовая основательность. И вместе с этим, по оставленным в беспорядке стульям вдоль стола для совещаний, по заслеженному полу и еще по каким-то